Книга Черные галстуки и невинная ложь, страница 26 – Кэт Синглтон

— И, кстати, тобой можно хвастаться даже в мешке из-под картошки.

Марго кладет на мою грудь свои маленькие ручки и со злобным кряхтеньем отталкивает. Улыбаюсь и позволяю себя отодвинуть, хотя мне нравится нервировать ее своей близостью. Она, может, и верит, что ей удалось сохранить спокойствие, но я вижу, как цвет приливает к ее щекам. Я ладонью чувствовал, как она жадно хватала ртом воздух, видел в ее глазах любопытство и желание.

Марго удивляет меня, не спорит и просто отворачивается, начиная снова перебирать вещи. Меня быстро утомляют рабочие письма в телефоне, я встаю с кровати и начинаю изучать ее комнату, пытаясь узнать Марго поближе.

Я рассматриваю полароиды, которые она прикрепила к зеркалу в полный рост, когда она вдруг говорит из-за спины:

— И, кстати, –она дразнит мою интонацию. – Я потрачу кучу твоих денег на одежду.

— Меньшего я от тебя и не ожидал, – улыбаюсь и смотрю на фотографию Марго с куском пиццы. Я сразу узнаю в огромном тонком куске с гигантскими пепперони нью-йоркскую пиццу. На Марго толстовка с логотипом университета Нью-Йорка – видимо, фотография еще со времен учебы. Я снимаю фотку с зеркала, раздается громкий звук отрывающегося скотча.

Пристально изучаю ее лицо. Оно тут такое счастливое, беззаботное. Волосы чуть-чуть короче, чем сейчас. Наверное, с первых курсов. Когда мы познакомились в Хэмптонс, ее волосы были такой же длины, как сейчас. Марго смотрит прямо в камеру, рот ее приоткрыт, будто человек с камерой в руках сказал что-то смешное и она вот-вот рассмеется.

Марго собирается, производя целую кучу звуков. Я продолжаю осматриваться. Аккуратно клею фотографию обратно к зеркалу, ищу что-нибудь еще. Замираю у уголка, в котором она, очевидно, рисует. Уголок крошечный. Маленький деревянный стул стоит у стола, на котором едва умещаются скетчбук и карандаши.

Сую под обложку скетчбука палец, очень хочется заглянуть и узнать, на что она потратила часы своей жизни. Подняв всего на пару дюймов, замечаю нарисованную руку, но вдруг этюдник захлопывается.

— Тебе смотреть нельзя, – тихо говорит она. Дыхание сбилось – видимо, разнервничалась.

— Почему? – настаиваю я низким голосом. В голове резко возникает воспоминание – об одной жаркой летней ночи, когда было принято несколько сомнительных решений. – Я припоминаю, что как-то ты мне позволила пролистать весь свой скетчбук и посмотреть, что ты нарисовала. Кого ты нарисовала…

Воздух вокруг нас начинает искриться. Ее полные губы раскрываются, придавая лицу выражение шока. Ни один из нас не упоминал о той летней ночи – до сих пор.

— Это другое.

Она переводит взгляд с моего лица на свои пальцы, раскинутые на обложке скетчбука. Достаю руки из-под переплета и первой страницы. Веду пальцем по обложке, пока не встречаюсь с ее пальцем. Я кладу свою ладонь на ее руку. Наши ладони такого разного размера. На фоне моей ее ладошка кажется ручкой Дюймовочки. Просовываю свои пальцы между ее, пока наши руки не переплетаются. Я поднимаю их в воздух.

— Не понимаю, – шепчу, все еще держа ее за руку. Опускаю наши ладони на стол. – Сейчас я еще больше заслужил знать, что ты рисуешь. Скажи, там до сих пор я, Вайолет?

Она выдергивает руку, момент потерян.

— Не понимаю, о чем ты, – резко бросает она, хватает скетчбук со стола и сует поглубже в чемодан.