Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 92 – Екатерина Мордвинцева

— И не отпустил, — я встала, подошла к окну. Город внизу горел огнями, и я вспомнила, как стояла здесь в новогоднюю ночь, смотрела на фейерверки и думала, что жизнь кончилась. Что хуже уже не будет.

— Я не жалею, — он подошёл и встал рядом, тоже глядя на город. — Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на вину, на всё. Я не жалею, что заставил тебя остаться.

Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня, но глаза были живыми, тёплыми.

— Если бы ты не осталась, — продолжал он, — мы бы никогда не были здесь. Вместе. Я бы не узнал, каково это — просыпаться рядом с тобой. Слышать твой смех. Видеть, как ты печёшь блины с Мишей. Я бы не узнал, что такое счастье.

— Но они... — я не договорила, но он понял.

— Я знаю, — он взял меня за руку. — Я знаю, что ты потеряла. Я знаю, что боль не пройдёт никогда. Но я не жалею. Потому что если бы всё сложилось иначе, меня бы не было рядом с тобой.

Я молчала. В ушах звучали его слова, и я думала о том, что он прав. Если бы я полетела тем рейсом, меня бы не было здесь. С ним. С Мишей. В этой жизни, которая стала моей.

— Я тоже не жалею, — сказала я, и эти слова упали в тишину, как камень в воду. — Странно, да? Я потеряла их. Самых близких людей. Я должна была быть с ними. Должна была лететь. Но я здесь. Я жива. И я не жалею.

— Как ты можешь? — он посмотрел на меня, и в его глазах было удивление.

— Потому что они бы не хотели, чтобы я жалела, — я повернулась к окну, смотря на огни, которые мерцали внизу. — Они бы хотели, чтобы я жила. Смеялась. Любила. Они бы не хотели, чтобы я застряла в том дне, в том аэропорту, в той боли.

— Ты уверена?

— Уверена, — я кивнула. — Маша всегда говорила: «Если со мной что-то случится, не смей плакать. Живи». Женя верила, что жизнь даётся для счастья. Лера... Лера просто любила. Всех. Всегда. Они бы не хотели, чтобы я мучилась.

Мы стояли у окна, держась за руки, и смотрели на город. Весна уже вступила в свои права, но снег всё ещё лежал на крышах, сверкал в свете фонарей, и мне казалось, что я вижу его впервые. Не серый, унылый, как в том декабре, а белый, чистый, почти волшебный.

— Знаешь, — сказала я, — я долго не могла понять, как можно чувствовать боль и радость одновременно. Казалось, что это невозможно. Что если ты счастлив, значит, предаёшь их. А если ты страдаешь, значит, помнишь.

— А теперь? — он повернулся ко мне.

— А теперь я знаю, что можно, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы, но это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти месяцы. А те, что приносят облегчение. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. И я помню их. Каждый день. Каждую минуту. Они со мной. Всегда. И это не предательство. Это... это просто жизнь.

Он обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его сердце бьётся в такт моему.

— Я так боялась, — прошептала я. — Боялась, что если позволю себе быть счастливой, то забуду их. Что они исчезнут. Что останутся только в фотографиях.

— И что теперь?

— Теперь я знаю, что не забуду, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Они всегда со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу их в себе. И это не мешает мне любить тебя. Не мешает быть счастливой.