Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 72 – Екатерина Мордвинцева

Я подошла к импровизированному мемориалу, положила цветы, зажгла свечу. Смотрела на фотографии, которые висели на стенде — сотни лиц, сотни жизней, которые оборвались в один миг. Среди них были они. Маша, Женя, Лера. Я смотрела на их улыбающиеся лица и не могла поверить, что больше никогда их не увижу.

— Инга.

Я обернулась. Кирилл стоял за моей спиной, в тёмном пальто, с непокрытой головой. Снег падал на его волосы, таял, оставляя мокрые дорожки. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что видела уже много раз: понимание.

— Как ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Я видел новости. Позвонил Варе, она сказала, что ты здесь.

— Я должна была прийти, — я повернулась к мемориалу, не в силах смотреть на него. — Они бы пришли, если бы я пропала.

— Я знаю, — он встал рядом, и я чувствовала его тепло. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я не буду говорить, что нужно держаться. Я просто отвезу тебя домой.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Он взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Я не оглядывалась. Не могла.

В машине было тепло. Он включил печку, и я чувствовала, как горячий воздух обдувает мои замёрзшие руки. Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они казались чужими, далёкими, будто я смотрела на них из другого мира.

Дома он помог мне раздеться, провёл на кухню, усадил за стол. Поставил чайник, достал чашки, заварил чай. Я смотрела на его руки — уверенные, спокойные — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не боль — она оставалась. Но страх, который сковывал меня все эти дни, начинал отпускать.

— Пей, — он поставил передо мной чашку, сел напротив.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горячим, сладким, и я почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Я не знаю, что теперь будет, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Они объявили их пропавшими без вести. Это значит, что они сдались. Что надежды нет.

— Надежда есть всегда, — он взял меня за руку. — Но иногда нужно принять то, что мы не можем изменить.

— Как это — принять? — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Как принять, что они, возможно, никогда не вернутся? Как жить дальше, зная, что они там, где-то, и я не могу им помочь?

— Не знаю, — он покачал головой. — Я не знаю, как это делается. Я знаю только, что они бы не хотели, чтобы ты перестала жить.

— Откуда ты знаешь? — я выдернула руку, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Ты их не знал. Ты не знаешь, чего они хотели.

— Я знаю тебя, — он не обиделся. — И я знаю, что если бы ты была на их месте, ты бы хотела, чтобы они жили. Не мучились. Не винили себя. А просто жили.

Я молчала. Потому что он был прав. Если бы я была на их месте, если бы я пропала, а они остались, я бы хотела, чтобы они жили. Смеялись. Любили. Дышали полной грудью. Я бы не хотела, чтобы они застряли в прошлом, как я.

— Ты имеешь право жить дальше, — сказал он тихо. — Они бы этого хотели.

Я заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут, когда отпускают что-то, что держало слишком долго. Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала его тепло, его дыхание, биение его сердца. И мне казалось, что впервые за этот месяц я могу дышать.

— Я не знаю, как, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, как жить дальше.