Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 26 – Екатерина Мордвинцева

До аэропорта было около сорока минут езды. Я провела их, глядя на проплывающие за окном дома, украшенные гирляндами, на ёлки, которые ещё не выбросили, на редких прохожих, которые куда-то шли, что-то праздновали, чему-то радовались. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. Будто где-то над океаном не исчез самолёт с тремястами пассажирами на борту.

Телефон в руке завибрировал. Я посмотрела на экран — незнакомый номер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я нажала «ответить», и голос в трубке показался мне чужим, далёким.

— Инга? Это мама Маши. Вам Варя дала мой номер.

— Да, — выдохнула я. — Как вы? Что известно?

В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала дыхание женщины, и в этом дыхании было столько боли, что мне захотелось закричать.

— Ничего не известно, — наконец сказала она, и голос её дрожал. — Официально самолёт не найден. Поисковая операция идёт, но... они ничего не говорят. Только просят ждать.

— Я еду в аэропорт, — сказала я, хотя она не спрашивала. — Варя уже там.

— Да, она звонила. Мы с мужем тоже скоро будем. Инга... вы видели её перед вылетом? Машу?

Я закрыла глаза. Перед глазами встало лицо подруги — счастливое, улыбающееся, с растрёпанным хвостиком, который подпрыгивал, когда она смеялась.

— Видела, — прошептала я. — Мы созванивались по видео. Она была... она была такая счастливая.

— Она всегда была счастливая, — голос матери Маши сорвался, и я услышала, как она заплакала. — Моя девочка. Моя хорошая девочка.

Я не знала, что сказать. Какие слова могут утешить мать, чья дочь сейчас где-то над океаном, в самолёте, который исчез с радаров? Какие слова вообще существуют для такого?

— Мы найдём её, — сказала я, и эти слова прозвучали так фальшиво, так пусто, что я сама себе не поверила. — Их найдут. Обязательно найдут.

Женщина всхлипнула, потом, взяв себя в руки, сказала:

— Приезжайте. Мы будем в зале ожидания. Вместе легче.

Она сбросила вызов, и я осталась сидеть с телефоном в руке, глядя на уходящий в бесконечность снежный пейзаж за окном.

Таксист, наверное, всё-таки решил, что я пьяна. Или просто сошла с ума. Мне было всё равно.

В аэропорту царила та особенная тишина, которая бывает только в местах большого горя.

Я вошла в здание, и первое, что ощутила, — это тишину. Не ту, которая бывает ночью, когда залы пусты, а другую — тягучую, тяжёлую, которая давит на плечи, на грудь, на сердце. Люди стояли группами, сидели на скамейках, прижимались друг к другу, и все они молчали. Никто не плакал, никто не кричал, никто не разговаривал. Только тишина и редкие шаги сотрудников аэропорта, которые передвигались осторожно, будто боялись нарушить что-то хрупкое, невыносимое.

Я остановилась посреди зала, оглядываясь. Вокруг были люди с чемоданами, которые так и остались нераспакованными, с цветами, которые никто не успел подарить, с фотографиями в руках. Я заметила женщину с портретом девушки примерно моих лет — держала его перед собой, как икону, и смотрела невидящими глазами в одну точку. Рядом с ней стоял мужчина, обнимая её за плечи, и лицо у него было серое, будто высеченное из камня.

Меня затошнило. Я отвела взгляд и пошла вперёд, туда, где, как сказала Варя в сообщении, был организован штаб для родственников. Прошла мимо стоек регистрации, которые сегодня не работали, мимо закрытых кафе, мимо ёлки, которая всё ещё мигала огнями, но выглядела теперь неуместно, почти кощунственно.