Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 35 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

Она помнит всё.

В этом её беда.

Потому что память делает невозможным простое смирение.

Если бы всё было плохо всегда, можно было бы сказать: ошиблась.

Если бы любовь была выдумкой, можно было бы признать: мне показалось.

Но любовь была.

Настоящая.

Живая.

Со смехом.

С касаниями.

Со взглядами.

С запахом кофе.

С поцелуем на озере.

С кольцом на пальце.

С его руками у неё на плечах в первое утро в новой квартире.

А значит, они не придумали своё счастье.

Они его потеряли.

И именно это невыносимо.

Она поворачивает голову к Максиму.

В полумраке виден только контур — линия носа, щека, плечо.

Лицо человека, которого она когда-то знала лучше всех.

Сейчас ей кажется, что она смотрит на незнакомца, который почему-то знает, как она пьёт чай, какие у неё холодные ноги по ночам, какую сторону кровати она выбирает всегда, как морщит лоб, когда сдерживает слёзы.

Страшнее всего то, что чужими становятся не те, кого ты не знал.

Чужими становятся те, кто знает о тебе слишком много — и всё равно перестаёт тебя видеть.

Эля медленно садится.

Матрас под ней тихо пружинит.

Максим чуть шевелится.

— Эль?.. — хрипло, сквозь сон или притворство.

Она замирает.

Сердце резко бьётся в горле.

— М?

Вот так всегда.

Они умеют откликнуться.

Но не умеют дойти до сути.

Она хочет сказать ему всё.

Прямо сейчас.

В эту густую ночную тишину.

Сказать, что ненавидит эту тумбочку.

Что ненавидит его телефон.

Что ненавидит собственное молчание.

Что ей страшно.

Что она чувствует себя лишней в собственной жизни.

Что ей больно не от конкретного поступка, а от тысячи маленьких отсутствий.

Что она устала быть той, кто помнит за двоих.

Но вместо этого говорит:

— Ничего. Спи.

И в тот момент, когда эти слова вылетают, она почти физически ощущает, как что-то внутри осыпается ещё сильнее.

Он действительно замолкает.

И снова отворачивается.

А она остаётся сидеть, обняв себя руками, как будто если не обнять себя самой, никто не сделает этого за неё.

За окном начинает сереть небо.

Ночь медленно сдаёт позиции утру.

Самому нелюбимому часу Эли — часу, когда бессонница уже не героическая, не трагическая, а просто утомительная, липкая, бытовая, как и всё, что случилось с их браком.

Даже страдание со временем становится частью быта.

Даже оно теряет остроту и превращается в фон.

И это пугает её сильнее всего.

Не то, что они стали холодными.

А то, что она к этому привыкает.

Она смотрит на тумбочку в сереющем полумраке и вдруг понимает: это и есть их новая форма совместной жизни.

Не близость.

Не ненависть.

Не страсть.

Даже не война.

А сосуществование.

У каждого своя сторона.

Своя вода.

Свой свет.

Свой экран.

Свои мысли, которые не переходят на чужую территорию.

Когда-то они выбирали, где будут стоять тарелки, как будто от этого зависит счастье.

Сейчас между ними стоит тумбочка, и Эля знает: счастье разрушилось не в тот день, когда появился этот предмет.

Оно разрушалось каждый раз, когда они выбирали удобство вместо разговора, покой вместо правды, усталость вместо усилия, «потом» вместо «сейчас».

И всё же, несмотря на злость, на боль, на эту почти унизительную ясность, внутри неё остаётся ещё что-то живое.

Не надежда даже.

Хуже.

Любовь.

Та самая, которая не исчезла, хотя, возможно, должна была бы.

Та самая, из-за которой всё так болит.