Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 37 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

И именно поэтому ей становилось всё страшнее чувствовать, что рядом с ней всё меньше его.

Максим в последние недели стал ещё дальше.

Не резко.

Не демонстративно.

Он не уходил ночевать неизвестно куда.

Не приходил с чужими духами.

Не начинал грубить без причины.

Не превращался в чудовище.

В этом и было всё самое страшное.

Он просто… уходил из неё по сантиметру.

Становился всё менее включённым.

Всё менее живым рядом.

Всё менее её.

Больше работы.

Больше усталости.

Больше телефона.

Больше коротких фраз.

Меньше взглядов.

Меньше касаний.

Меньше тех мелочей, из которых когда-то и состояла их любовь.

Но Эля продолжала объяснять это красиво.

Почти благородно.

Он старается.

Он тянет ипотеку.

Он держит нас.

Он устаёт для нас.

Он просто мужчина, на котором слишком много.

Иногда ей казалось, что любить — это и есть бесконечно переводить чужую холодность на язык усталости, лишь бы не на язык предательства.

Она проснулась в то утро рано.

Снова раньше него.

Точнее — раньше его отсутствия. Потому что Максима рядом уже не было. Его кровать была пуста, одеяло откинуто ровно, как будто он встал давно и тихо. В квартире стояла та особенная утренняя тишина, в которой ещё не начался день, но ночь уже тоже ушла, забрав с собой последние оправдания.

Эля села медленно.

Голова чуть кружилась.

Её тошнило по утрам уже не так сильно, как в первые дни, но слабость всё равно держалась в теле мягкой, вязкой тяжестью. Она положила ладонь на низ живота — почти бессознательно, уже как привычку — и на секунду закрыла глаза.

Ей так хотелось, чтобы он сейчас вошёл в комнату.

Чтобы сел рядом.

Чтобы спросил, как она.

Не формально.

Не на бегу.

По-настоящему.

Чтобы в его голосе было то участие, которое раньше было у него даже в самых простых вещах.

Но вместо этого из кухни доносился только звук чайника.

Когда она вышла, Максим уже стоял одетый, в рубашке, с чашкой кофе в руке и телефоном возле локтя. Утренний свет делал его лицо резче. Красивее, может быть. Но и чужже тоже. Он поднял на неё глаза — коротко, привычно.

— Проснулась?

— Угу.

— Тошнит?

— Немного.

— Поешь что-нибудь.

Вот и весь разговор.

Не жестокий.

Не холодный в прямом смысле.

Но Эля почему-то снова почувствовала то самое — будто ей дают ровно столько тепла, чтобы она не умерла от холода сразу, но всё равно мёрзла.

Она налила себе чай.

Села.

Смотрела, как он печатает что-то в телефоне быстрым большим пальцем, сосредоточенно, автоматически, как будто его настоящее утро происходит не здесь, не с ней, не на их кухне, а внутри этого чёрного прямоугольника.

— Сегодня поздно? — спросила она.

— Наверное, — ответил он, не поднимая глаз. — Много задач.

Наверное.

Много задач.

Эти слова уже давно стали частью их брака так же прочно, как холодильник, кран и платёж по ипотеке.

Он ушёл через семь минут.

Эля посидела ещё немного.

Потом встала убирать чашки.

Она не знала, что именно в это утро почувствует то самое первое настоящее жжение под кожей. Не доказательство ещё. Не правду. Но уже её тень.

Чек она заметила случайно.

Он торчал из кармана его пиджака, который Максим вчера бросил на спинку стула в комнате, а утром почему-то надел другой. Эля сначала даже не подумала смотреть. Она вообще не была женщиной, которая роется в чужих вещах. Во всяком случае, ей очень хотелось продолжать считать себя не такой.