Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 56 – Лилия Лис

— Доченька… — прошептал он, и в его голосе прорезались слезы.

Соня посмотрела на него — серьезно, изучающе, так, как дети смотрят на абсолютно незнакомых людей в метро. А потом её личико сморщилось, губка задрожала, и она разразилась громким, испуганным плачем, изо всех сил отворачиваясь к моей груди, ища защиты у той, кто была рядом всегда.

Дима отшатнулся, будто его ударили в лицо наотмашь. Его руки так и остались висеть в воздухе — пустые, ненужные, бесполезные. В его глазах я увидела такую острую физическую боль, что мне на секунду стало трудно дышать. Это было осознание самого страшного наказания: его собственный ребенок его не узнал. Он стал для неё чужаком, угрозой. На мгновение мне стало его искренне, по-человечески жаль, несмотря на всю ту бездну боли, которую он причинил мне.

Весь путь до города прошел в давящем, свинцовом молчании. Дима вел машину подчеркнуто аккуратно, вглядываясь в дорогу через пелену снега. Когда мы въехали в наш район и он привычно повернул в сторону нашего элитного жилого комплекса, я резко подала голос:

— Нет. Туда я не вернусь. Никогда.

Дима нахмурился, его челюсть сжалась.

— Лена, там все вещи, там Сонина детская, которую мы так долго выбирали…

— Я не переступлю порог квартиры, где хозяйничала твоя любовница, — отрезала я, глядя в боковое стекло. — Где она примеряла мои платья и спала в моей постели. Этот дом для меня осквернен, Дима. Там больше нет кислорода.

Дима крепче сжал руль, так что костяшки пальцев побелели до желтизны. Он ничего не возразил. Просто молча, резким движением развернул машину на ближайшем перекрестке.

— Хорошо. Тогда к матери. Она ждет. Она места себе не находит.

Мы ехали к Инессе Никитичне, и я смотрела на мелькающие огни предновогодней Москвы. Рядом со мной сопел Кирилл, на моих руках засыпала Соня, а за рулем сидел человек, которого я когда-то любила больше жизни, но который сейчас казался лишь призраком из прошлой, чужой главы. Я не знала, что он хочет сказать, но чувствовала — эта ночь станет водоразделом.

Дома нас встретила Инесса Никитична. Она была бледной, притихшей. Никаких лишних вопросов, никаких упреков. Она лишь обменялась с сыном коротким, тяжелым взглядом и быстро увела сонных детей в спальню. Мы остались вдвоем.

На кухне было оглушительно тихо. Только мерное тиканье часов на стене отсчитывало секунды нашего окончательного крушения. Дима налил чай, но к чашкам никто не прикоснулся. Он сидел напротив, сцепив пальцы в замок, и я видела, как он борется с внутренним демоном, чтобы не сорваться на привычный тон.

— Лена, — начал он, и его голос в этой стерильной тишине прозвучал как хруст надломленного дерева. — Я не буду оправдываться. Нет таких слов в языке, которые могли бы стереть то, что я сотворил. Я сам разрушил наш дом. Своими руками, своим безграничным эгоизмом, своей слепотой.

Он поднял на меня глаза, и я содрогнулась. В них не было прежнего стального блеска — только выжженная земля.

— Мне невыносимо от того, что Соня оттолкнула меня. Это мой самый страшный приговор. Я пропустил всё: как она начала фокусировать взгляд, как она улыбнулась в первый раз… Пока ты билась одна, пока ты задыхалась от усталости, я… я был занят чем угодно, только не вами. Я виноват в каждом твоем слезном утре. Прости меня, если сможешь. Хотя я сам себя простить не в силах.