Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 60 – Екатерина Мордвинцева

Она посмотрела на меня — долго, пристально, как будто видела впервые.

— Ты опасный человек, — сказала она.

— Я знаю.

— Но ты не злой.

— Ты так думаешь?

— Да. Я видела злых людей. Ты просто сломанный. Как хмель. Снаружи колючий, внутри — лекарство.

Она сказала это без насмешки, без ненависти. Просто — сказала. И это было страшнее всего.

Потому что, когда жертва начинает видеть в палаче не чудовище, а сломанного человека, — она перестает быть жертвой.

Она становится соучастницей.

Я встал, подошел к окну. За стеклом — ночной город, огни, звезды, которых не видно из-за иллюминации.

— Полина, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты не уйдешь. Не потому что я тебя держу. А потому что ты сама не хочешь.

— Это неправда, — сказала она.

— Кто тебе мешает сейчас? Я у окна. Дверь открыта. Охрана — да, но если ты скажешь, что хочешь выйти, они пропустят. Я им приказал слушаться тебя как меня. Ты могла бы уйти прямо сейчас.

Тишина.

Я обернулся.

Она сидела на диване, сжимая книгу в руках, и смотрела на меня. В глазах — паника. Не потому что я поймал ее. А потому что она поняла: я прав. Дверь не заперта, охрана не преграда. Она могла бы уйти.

Но она не уходила.

— Почему? — спросил я. — Почему ты здесь?

— Я не знаю, — ответила она. Голос дрогнул. — Не знаю, Илья. Может быть, потому что мне некуда идти. Может быть, потому что я боюсь, что ты догонишь. Может быть, потому что...

Она замолкла.

— Что? — спросил я.

— Потому что хмель, — прошептала она. — Проклятый хмель.

Я подошел к ней, сел рядом, взял ее руку. Она не вырвала.

— Ты мой хмель, Полина, — сказал я. — Ты спасла меня от бессонницы, от пустоты, от самого себя. Я не знаю, как ты это делаешь. Но я не хочу знать. Я хочу просто быть рядом. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если травишь снотворным. Даже если бежишь.

— Ты больной, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — Вылечи меня.

Она посмотрела на наши руки — ее тонкие пальцы в моих грубых. На шрамы от хмеля на ее запястьях. На татуировку на моем предплечье.

— Я не умею лечить, — сказала она.

— Умеешь, — ответил я. — Хмелем.

Она засмеялась — горько, невесело.

— Хмель — это ты, Илья. Ты — мое лекарство и мой яд.

— Пусть так, — сказал я. — Лишь бы ты не уходила.

Она не ответила. Но она не ушла.

И это было началом конца — или началом чего-то нового.

Это случилось через две недели после того, как я поймала его на лжи — или он поймал меня на попытке побега. Я уже не помнила, кто кого. Мы запутались в этой хмельной паутине так, что разобрать, где правда, а где игра, было невозможно.

Он стал другим.

Не ласковым — нет, Илья не умел быть ласковым. Но он перестал быть грубым. Он больше не брал меня силой — после той ночи, когда я плакала, он не прикасался ко мне как к жене. Мы спали в одной постели, но между нами лежала пропасть из подушек, которые я выстраивала каждую ночь. Он не жаловался. Не требовал. Просто лежал на своей половине и смотрел в потолок, пока я не засыпала.

А я засыпала под запах хмеля — его татуировка на ребрах еще не зажила до конца, пахла мазью и йодом, но сквозь эти запахи пробивался тот самый, терпкий, горький, пьянящий.

Хмель.

Он был везде. В чае, который я заваривала по вечерам (без снотворного — я дала слово, и я держала его). В салфетках, которыми он вытирал руки после ужина. В его одежде, в его волосах, в его дыхании.