Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 6 – Екатерина Мордвинцева

Дочь.

Эта мысль пришла не как решение. Она пришла как вспышка — молния в сухом небе, после которой все горит. Я увидел ее лицо перед собой, эти глаза, смотрящие в упор, и понял: она станет моей. Не по любви — я не верил в любовь. Не по расчету — какой расчет может быть с дочерью врага? А потому что хмель уже начал виться между нами, пускать корни, сцепляться в узлы.

Хмель — единственное растение, которое не растет прямо. Оно вьется, цепляется, обвивает опору. И в конце концов душит ее.

Я хочу, чтобы она задохнулась от меня. Чтобы каждый ее вдох пах мной. Чтобы она просыпалась ночью и чувствовала мое присутствие рядом, даже когда меня нет. Чтобы ее кожа помнила мои пальцы, ее губы — вкус моей крови, если я ее поцарапаю.

Это было больное желание.

Я знал это.

Но я никогда не был здоровым. Здоровые люди не владеют тем, чем владею я. Здоровые люди спят по ночам, не просыпаясь от каждого шороха. Здоровые люди не видят в женщине добычу и награду одновременно.

Я завел двигатель.

«Мерседес» взревел, и я выжал газ до упора, вылетая на трассу. В зеркалах заднего вида горел склад — зарево, которое будет видно еще несколько часов. Моя империя горела. Но я не смотрел назад. Я смотрел вперед — на дорогу, на поворот к поселку «Хмелевая долина», на свет в окне, в котором, возможно, еще не спит рыжеволосая девушка.

В бардачке зазвонил телефон. Палыч.

— Илья, смотри, там новое видео с камер. Верещагин посадил дочь в машину и уехал домой. Она выглядит уставшей. Но, Илья… — Палыч запнулся. — Там еще кое-что.

— Говори.

— Я прогнал ее соцсети. Она… необычная. Никаких фото с парнями. Никаких вечеринок. Только хмель. Она изучает хмель. В ее профиле — десятки фотографий хмелевых полей, рецептов настоек, статей про лупулин. Она даже пишет какую-то работу про хмель в фитотерапии. Кажется, она в этом разбирается профессионально.

Я тихо засмеялся.

Хмель. Все дороги вели к хмелю. Груз, который сгорел — хмель. Поселок, куда я ехал — хмель. Девушка, которая встала на моем пути — хмель.

— Палыч, — сказал я. — Завтра утром привези мне все, что можно найти о ней. Где училась, где работала, с кем спала, что ела на завтрак. И найди лучшего флориста в городе.

— Флориста?

— Да. Мне понадобится венок. Из хмеля.

Я сбросил звонок.

Коттеджный поселок «Хмелевая долина» встретил меня тишиной. Здесь было тихо так, как бывает тихо только в местах, где люди спят без задних мыслей — или, наоборот, не спят вовсе, потому что задних мыслей слишком много. Двухэтажные дома из красного кирпича, кованые заборы, газоны с автоматическим поливом. Посередине — пруд с утками, которые сейчас спали, уткнувшись клювами в крылья.

Я припарковался за три квартала от дома Верещагина, в тени развесистого дуба, который рос прямо у тротуара. Пошел пешком, потому что мой «Мерседес» знал каждый второй в поселке. Капюшон натянут на лоб, руки в карманах куртки, походка — расслабленная, почти сонная, хотя внутри все сжалось в тугую пружину. Часы показывали половину первого ночи. Луна была в ущербе, но света ее хватало, чтобы видеть силуэты деревьев и сверкающие на снегу — нет, не снег, в конце октября снега еще не было, только иней на газонах — следы.

Дом Верещагина стоял в конце улицы, как паук в центре паутины. Высокий забор из кованого железа, на воротах — узор из хмельных листьев и шишек, выкованный с ювелирной точностью. Я остановился на секунду, провел пальцами по холодному металлу. Хмель. Опять хмель. Верещагин был одержим этой темой так же, как я сейчас начинал одержимость.