Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 51 – Екатерина Мордвинцева

Я пила чай и думала.

Побег не удался. Я знала это с того момента, как увидела замок на калитке. Но я узнала важное: Влад не хочет меня отпускать, и причина не в деньгах. Ему нужна я — непонятно зачем, непонятно почему.

Но самое страшное — я не хотела уходить. Не хотела уходить от этого поцелуя, от его запаха, от его глаз, в которых подо льдом была бездна.

Я ненавидела себя за это.

В тот вечер Влад ужинал в одиночестве, в малой столовой. Я подавала на стол, стараясь не смотреть на него. Руки дрожали, когда я ставила тарелку, и суп чуть не расплескался. Он не смотрел на меня.

Потом, когда я собирала посуду, он сказал:

— Завтра поедешь со мной в город.

— Зачем? — спросила я, не поднимая головы.

— Нужно купить тебе одежду. И телефон.

— Ты возвращаешь мне телефон?

— Ты не заслужила, — ответил он. — Я куплю новый. С моим номером. Чтобы я мог отслеживать, где ты.

— Ты будешь следить за мной через телефон?

— Да, — сказал он без тени смущения.

— Это незаконно.

— А ты слышала разговор про «Красного лиса»? — спросил он. — Тоже незаконно. Но мы оба знаем, что закон и справедливость — не одно и то же.

Я промолчала. Он был прав — и это бесило.

— Влад, — позвала я, когда уже выходила из столовой.

Он поднял на меня глаза. В них не было льда — только усталость и что-то похожее на боль.

— М?

— Почему ты поцеловал меня?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.

— Потому что я слабак, — ответил он наконец. — Потому что ты пахнешь мелиссой. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты назвала меня психом, когда я угрожал тебе. Потому что я не спал с шестнадцати лет, а когда ты лежала в моей постели, я спал. Три часа. Впервые за двенадцать лет.

Он замолчал. Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках грязную тарелку.

— Не строй из этого роман, Мелиса, — сказал он. — Это ничего не значит. Я не умею любить. Не умею заботиться. Всё, что я умею — это брать, контролировать и защищать. Ты не захочешь быть с таким.

— Ты меня не спрашивал, чего я хочу, — сказала я тихо.

— А что ты хочешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты хочешь домой. Ты хочешь к маме, к своей кровати, к своей жизни. Ты хочешь забыть, что такое «Майбах» и «пашот» и «серебро чистить пастой». Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя. Я знаю. Я читаю тебя как открытую книгу.

— Не могу, — сказал он.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое, — ответил он и отвернулся к окну.

Я развернулась и ушла.

В своей комнате я села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. Обои были с мелким цветочком, выцветшие, местами отклеившиеся по углам. Я смотрела на эти цветы и не видела их.

Он поцеловал меня. Он сказал, что спал, когда я лежала рядом. Он сказал, что я пахну мелиссой и что не умеет любить.

Это было признание. Самое нелепое, самое пугающее признание в моей жизни.

И я не знала, что с ним делать.

За окном темнело. Сентябрьский вечер был холодным, и в комнату тянуло сквозняком. Я натянула одеяло до подбородка. Внедорожники сегодня не приехали — ни звука моторов, ни шагов, ни приглушённых голосов. В доме было тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы где-то в коридоре.

И в этой тишине я чувствовала, как между нами — мной и Владом — протянулась невидимая нить. Нить страха и долга, нить его тайн и моей слабости, нить поцелуя на мокрой траве, у старой яблони, под серым небом.