Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 41 – Екатерина Мордвинцева

— Я… — начала я, глядя на осколки, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

— Считайте, — сказала Марина, поджимая губы. — Это была чашка из сервиза восемнадцатого века. Влад её очень любил.

— Сколько она стоит? — спросила я упавшим голосом. В голове уже щёлкал калькулятор: мой долг и так был астрономическим.

— Не вашего ума дела, — ответила Марина, но цифра в её глазах была красноречивее любых слов.

Я собрала осколки, порезав палец. Кровь смешалась с осколками, и я смотрела на неё, как заворожённая — красная на белом, красиво и страшно. Марина дала пластырь, я заклеила порез и пошла дальше. Боль в пальце была почти неощутимой на фоне той, что клокотала в горле.

К вечеру температура поднялась выше тридцати восьми. Я чувствовала это по тому, как горело лицо, как стучало в висках — каждый удар пульса отдавался в затылке тупым молоточком, — как мир стал ватным и нереальным. Я нарезала овощи для салата, и нож выпал из рук три раза подряд. В третий раз он упал на пол, и я долго смотрела на него, не в силах нагнуться. Будто кто-то выключил батарейки в моём теле.

— Мелиса, вы пьяны? — спросила Марина, подозрительно глядя на меня. Её лицо дрожало как в мареве.

— Просто устала, — ответила я, хотя в горле уже саднило так, что каждое слово давалось с трудом. «Устала» — это было смешно. Я чувствовала себя так, будто по мне проехался каток.

Ужин я подала, но сама не помню, как. Помню только, как ноги налились свинцом, как пол под ними качался, как Влад сказал: «Салат пересолен», а я не нашла сил ответить. Поставила тарелку, развернулась и чуть не упала, споткнувшись о ножку стула.

Мир перевернулся. Я успела увидеть край стола, белоснежную скатерть, затем — потолок с люстрой. А потом — его лицо.

Влад подхватил меня быстрее, чем я успела упасть. Его рука обхватила мою талию, и я почувствовала его запах — дым, кожа, мороз — и он показался мне самым вкусным запахом на свете. В горячечном бреду всё воспринимается иначе: слабость становится музыкой, страх — любопытством, а враг — спасителем.

— Ты пьяна? — спросил он, повторяя вопрос Марины. В его серых глазах я разглядела что-то похожее на беспокойство.

— У меня температура, — прошептала я. Губы трескались, язык не слушался.

Он прижал ладонь к моему лбу — широкую, сухую, прохладную. Как компресс. Его руки пахли табаком и чем-то металлическим, и этот запах сейчас, в моём лихорадочном состоянии, был единственным якорем, державшим меня на плаву.

— Горишь, — сказал он. — Почему не сказала раньше?

— Долг… — пробормотала я. — Работа… Нельзя болеть.

— Дура, — коротко бросил он. — Марина, веди её в комнату и уложи в постель. Я позвоню врачу.

— Не надо врача, — сказала я, пытаясь вывернуться из его рук, но он держал крепко. — У меня нет денег на врача.

— У тебя есть я, — ответил Влад.

И это было так странно, так нелепо, так не вязалось с образом ледяного монстра, держащего меня в заложницах, что я даже не нашлась, что ответить.

Марина повела меня к лестнице. Я спотыкалась на каждой ступеньке, и она поддерживала меня за локоть — молча, без лишних эмоций. «Скотина железная», — подумала я о ней, но тут же одёрнула себя: она всего лишь делает свою работу.

В моей комнате — каморке под крышей — было холодно. Марина включила маленький обогреватель, помогла мне снять форму с длинными рукавами, в которой я так вспотела, что ткань прилипла к телу. Я осталась в тонкой майке и трусах, дрожа от озноба и жара одновременно. Марина натянула на меня пижаму (ту самую, которую я привезла из дома — потёртую, хлопковую, с мишкой на груди), уложила в кровать, дала воды и таблетку парацетамола.