Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 26 – Екатерина Мордвинцева

Всё его тело было покрыто татуировками.

Не пиратские картинки, не цветы и не бабочки. Чёрные, чёткие линии, геометрические узоры, и среди них — звёзды. Не обычные пятиконечные, а восьмиконечные, такие я видела в фильмах про тюрьмы. Воровские звёзды.

Но не тюремные.

Я присмотрелась — они были стилизованными, вписанными в сложный орнамент, как будто художник брал классическую блатную символику и превращал её в искусство. На груди — звезда, на плечах — по звезде, на рёбрах — ещё две. И между ними — линии, как карта, или схема, или шифр.

Я смотрела на его татуировки, и у меня перехватило дыхание. Не от страха (хотя страшно было), а от осознания: этот человек — не просто «богатый загородный мальчик». Он был оттуда. Из мира, о котором я знала только из новостей и книг.

Влад поймал мой взгляд и усмехнулся.

— Любуешься, Мелиса? — спросил он, и в его голосе снова появилась та ледяная насмешка.

— Что это? — спросила я, кивнув на звезду на его груди.

— Это память, — ответил он. — И предупреждение. Для тех, кто знает, что они означают. А ты не знаешь. И не узнаешь.

Он подошёл к стулу, на котором висел пиджак, достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Сделал затяжку, выпустил дым в потолок.

— С одежды вычту, — сказал он спокойно. — Будешь должна уже 2,6 млн.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Тысяч?

— Да, — он посмотрел на меня сквозь дым. — Рубашка стоила сто тысяч. Плюс твой старый долг. Итого два миллиона шестьсот.

— Сто тысяч за рубашку? — мой голос сорвался на фальцет. — Это безумие!

— Это Brioni, — сказал он, как будто это всё объясняло. — Ручная работа, итальянский шёлк. Я носил её второй раз.

— И ты хочешь сказать, что я должна тебе ещё сто тысяч за то, что я пролила сок?

— Хочу не я. Это закон. Ты испортила мою вещь — ты возмещаешь ущерб. Всё честно.

— Честно? — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Ты называешь это честным? Ты снял рубашку при мне, ходишь по столовой полуголый, а я должна платить за этот спектакль?

Влад улыбнулся — на этот раз холодно, без намёка на веселье.

— Можешь не платить. Тогда твой долг останется 2,5 млн. Но рубашку я из расчёта не вычту, и ты будешь знать, что я по доброте душевной простил тебе сто тысяч. Это лучше?

Я замолчала. Это была ловушка: либо я признаю, что должна ещё сто, либо я принимаю его «прощение», которое он использует против меня позже.

— Оставь рубашку в счёт долга, — сказала я устало. — Всё равно ты уже решил.

— Умная девочка, — сказал Влад.

Он затушил сигарету в пепельнице, поднял рубашку с пола и бросил её на спинку стула.

— После ужина постираешь её вручную. Не машинкой. И погладишь. Если не отстираешь — будешь должна ещё за новую.

Он вышел из столовой, и я осталась одна посреди разгрома.

Я собрала посуду, стёрла сок со стола, сменила скатерть. Руки тряслись. Не столько от страха, сколько от унижения. Он разделся при мне, ходил с татуировками, играл мускулами, как будто дразнил. И я повелась — растерялась, покраснела.

— Идиотка, — прошептала я себе под нос.

Остаток дня я работала как проклятая. Чистила серебро (оставшиеся тридцать вилок), мыла окна на первом этаже, пылесосила ковры, протирала пыль с картин и статуэток. В три часа Марина отправила меня на перерыв, но я не отдыхала — стирала рубашку Влада вручную, в тёплой воде с мылом для шёлка.