Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 49 – Екатерина Мордвинцева

— Не как ты. Лучше. Она не воюет.

— Воюет. За свет. За жизнь. — Он взял горшок, поставил на подоконник, где был маленький кусочек утреннего света, пробивавшийся сквозь щель в заколоченном окне. — Каждое утро она поворачивается к этому пятну. Даже если света почти нет.

— Ты тоже поворачиваешься к свету? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Сейчас — да. Потому что ты — мой свет.

Я покраснела, отвернулась.

— Ты невыносим.

— Ты тоже.

Он проводил меня до двери.

— Ты придёшь ещё? — спросил он.

— В воскресенье. По сделке.

— А просто так?

Я посмотрела на него.

— Просто так — тоже.

Он кивнул, поцеловал меня в лоб. Легко, как бабочка крылом.

Я вышла. Снаружи было серо, сыро, но на душе — тепло.

В машине, старой «Тойоте», пахло кожей и его одеколоном. Он вёл молча, смотрел на дорогу. Я смотрела на него.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто смотрю.

— Смотри. Я не против.

У универа он остановился.

— Юля, — сказал он. — То, что ты узнала... никто не должен знать. Даже Катя.

— Не узнает.

— Если кто-то спросит, кто я — скажи, что я твой парень. Недалёкий, безработный. Никаких военных, разведки, складов.

— Хорошо.

— И... — он взял меня за руку. — Береги себя. Пожалуйста.

— Ты тоже.

Я вышла из машины. Он уехал, не оглядываясь.

Я стояла на тротуаре, смотрела вслед, и думала:

«Ты влюбилась, Юля. Влюбилась в Танка. В бывшего разведчика. В преступника с добрым сердцем. И теперь нет пути назад».

Я улыбнулась и пошла на пары.

Фиалка, которую он поливал, цвела у меня в душе.

После той ночи в заброшенном складе что-то сломалось во мне. Или, наоборот, собралось воедино. Я перестала притворяться. Перестала убеждать себя, что он — просто пациент, просто сделка, просто опасное приключение.

Он стал частью меня. Той частью, которую я прятала от всех, включая себя.

Мы виделись почти каждый день. Он приезжал за мной после пар, отвозил в универ, ждал на скамейке у аптеки, когда я заканчивала смену. Мы пили чай в его убежище, слушали Шопена, читали друг другу вслух. Я перевязывала его раны — старые и новые. Он рассказывал о службе, о предательстве, о том, как учился выживать в мире, где друзья становятся врагами быстрее, чем остывает выстрел.

Я слушала и влюблялась. Вопреки правилам. Вопреки здравому смыслу.

Иногда по ночам, лёжа в своей пустой квартире на девятом этаже, я ловила себя на мысли, что боюсь не его — себя. Своей готовности простить ему всё. Своей тяги к этому опасному, сломанному миру, в который он меня затянул. Раньше я жила по расписанию: учёба, работа, мамины звонки. Теперь моё расписание определял он. Когда придёт, когда позвонит, когда скажет: «Сиди дома, не выходи». И я слушалась. И это пугало меня больше, чем бандиты с битами.

— Ты светишься, — сказала Катя на перемене, разглядывая меня, как насекомое под лупой. — У тебя точно кто-то есть. И это не репетиторство по химии.

— С чего ты взяла? — я покраснела. Катя засмеялась.

— Юль, ты улыбаешься в пустоту. Ты перестала жаловаться на усталость. Ты даже волосы начала укладывать. Колись, кто он?

— Никто, — сказала я. — Просто парень.

— Просто парень не заставляет тебя так сиять. Он богатый? Красивый? Есть машина?

— Есть, — я сдалась под её напором. — Но он не богатый. И не простой.

— В смысле?