Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Мне было страшно другого. Что я захочу, чтобы он остался.

— Ты странная, — сказал он. Опять.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Ты не боишься меня. Ни капли. Я чувствую.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— Нет. — Он покачал головой. — Я умею отличать страх от его отсутствия. Ты не боишься. Почему?

Я задумалась. Почему? Потому что в его глазах я видела не зверя, а человека. Потому что он пришёл с цветами. Потому что он мог бы ворваться силой, но он стоял и ждал разрешения.

— Потому что ты пришёл с цветами, — сказала я наконец. — Бандиты с цветами не ходят. Только... только те, кто хочет понравиться.

Он усмехнулся.

— А если я хочу тебе понравиться?

— Тогда у тебя странные методы. Сначала напугать до смерти, потом принести ромашки.

— Работает?

— Не знаю. — Я шагнула назад, освобождая проход. — Заходи. Но если что-то тронешь — я ударю тебя валерианкой по голове. Она тяжёлая, пузырёк.

Он засмеялся — тихо, хрипло, и прошёл внутрь.

* * *

Моя квартира — это одна комната, кухня-пенал и крошечный санузел. Обстановка спартанская: старый диван, который раскладывается в кровать, письменный стол с ноутбуком, книжный шкаф из ИКЕА, кухонный уголок с холодильником «Саратов» семидесятых годов выпуска. На подоконнике — засохшая герань. На стенах — плакаты с формулами и репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога, которую я купила на распродаже за двести рублей.

Он остановился посреди комнаты, огляделся. Снял куртку — под ней была чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи. Я невольно проследила взглядом, но тут же отвела глаза.

— Уютно, — сказал он.

— Ты врёшь.

— Немного. — Он усмехнулся. — Но чисто. И пахнет... книгами и мятой.

— Чай будешь? — спросила я, уходя на кухню.

— Буду.

Я поставила чайник, достала две кружки. Из холодильника — печенье, вчерашнее, но ещё съедобное. Выложила на тарелку — дешёвое, квадратное, в жёлтой упаковке. Пока вода грелась, я смотрела на него из кухни через дверной проём.

Он стоял у книжного шкафа, рассматривал корешки. Учебники по биохимии, Достоевский, старая энциклопедия, детективы. Его пальцы — грубые, с въевшейся грязью под ногтями — аккуратно касались корешков. Я заметила, что он двигается бесшумно, плавно, как будто привык не издавать лишних звуков.

— Ты читаешь Донцову? — спросил он с лёгким удивлением, вытащив тонкую книжку в яркой обложке.

— Для разгрузки мозга. Не смейся.

— Не смеюсь. Я сам читаю иногда... всякое.

— Что именно?

— Не важно. — Он отошёл от шкафа, сел на диван. Осторожно, как будто боялся, что тот провалится.

Я принесла чай, печенье, поставила на журнальный столик (который был просто старым ящиком, накрытым скатертью). Села напротив — в кресло, которое досталось мне от бабушки. Оно скрипело при каждом движении, но я к этому привыкла.

— Твоя мама здесь живёт? — спросил он.

— Нет. Мама в области. Я одна.

— Далеко от дома, — он кивнул. — Трудно, наверное.

— Привыкла.

Я сказала это без жалобы, просто факт. Но он, кажется, услышал больше. Его взгляд стал мягче.

Мы пили чай. Молчали. Это было странное молчание — не неловкое, а почти уютное. Как будто мы уже сто раз так сидели. Как будто он был старым другом, а не бандитом с ножевым ранением.

Я украдкой рассматривала его. Сегодня он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Синяк под глазом почти сошёл, только желтоватый оттенок остался. На скулах — лёгкая небритость. Волосы русые, чуть вьющиеся на концах. И шрам — тонкая белая линия над верхней губой.