Онлайн книга «Двойной подход для Пышки»
|
— Аня, родная... — Лера обнимает меня с такой силой, что ребра протестующе скрипят. Но мне все равно. Мне нужна эта боль, эта теснота, это ощущение, что меня держат, не дают окончательно рассыпаться. — Может, он специально? Чтобы она не узнала твое настоящее имя? Защитить тебя... или себя... — Я не понимаю, Лер. Ничего не понимаю. — Слова вырываются между всхлипами, каждое дается с трудом. — Почему мне все еще так больно? Почему они оба все еще здесь, внутри меня? — я прижимаю кулак к груди, где болит сильнее всего. — Почему не отпускает? Прошел целый год! Я встречалась с другими, я строила новую жизнь, работала над собой, ходила к психологу... А увидела его — и все рухнуло. Сердце забилось так, будто хочет выпрыгнуть, руки задрожали, ноги подкосились... Как школьница, честное слово. Лера молчит долгую минуту. Просто гладит меня по спутанным волосам материнским жестом, убирает влажную прядь за ухо, вытирает большим пальцем слезу на щеке. А потом говорит — очень мягко, очень осторожно, ее голос обволакивает как кашемировый плед: — Потому что это была не просто влюбленность, Анечка. Это было гораздо больше. Глубже. Сильнее. Ты пустила их в самую сердцевину себя, позволила стать частью твоей души. И когда человека оттуда вырывают — а они оба вырвали себя, каждый по-своему — там остается не просто шрам. Там черная дыра, которая засасывает все светлое, все хорошее. Она не всегда болит, иногда просто тихо ноет, напоминает о себе. Но когда источник боли снова рядом, когда ты можешь почувствовать его запах, услышать голос, увидеть эти глаза... Рана открывается заново. Особенно если их было двое. Особенно если ты любила обоих. Я закрываю глаза, но слезы все равно просачиваются сквозь сомкнутые веки. Они тяжелые, опухшие, горят от соли. Я прижимаюсь лбом к плечу Леры и впервые за долгие месяцы позволяю себе настоящую слабость. Не пытаюсь быть сильной, независимой, самодостаточной. Не надеваю маску «все хорошо». Просто позволяю боли течь через меня — проплакать ее до конца, до полного опустошения, до физической боли в груди от рыданий, до сухости в горле, до головокружения. * * * Позже я лежу в кровати, свернувшись в позу эмбриона под тяжелым пуховым одеялом. Простыни холодные, неприветливые, подушка насквозь мокрая от слез — придется менять наволочку. В комнате темно, только уличный фонарь бросает оранжевый отблеск на потолок через неплотно задернутые шторы. Лера тихо входит, стараясь не скрипнуть дверью. В руках кружка — слышу, как позвякивает ложка о керамические края. Она ставит чай на прикроватную тумбочку, и комнату заполняет аромат — мята, мед, капля лимона. Пар поднимается вверх призрачными завитками, танцует в луче света. Она не пытается меня разговорить. Не включает веселую музыку. Не говорит дежурное «все будет хорошо» или «время лечит». Просто садится на край кровати — матрас прогибается под ее весом — и осторожно поправляет одеяло, подтыкая его мне под подбородок. Ее рука на мгновение задерживается на моих волосах — теплая, успокаивающая. Потом встает и выключает ночник. Щелчок выключателя кажется оглушительно громким в тишине. Дверь закрывается с мягким щелчком. И когда я остаюсь одна в темноте, накрывает второй волной. Острее, больнее, потому что некому больше притворяться. Мысли липкие, как паутина, опутывают сознание, не дают вздохнуть. |