Книга Уходи, но останься..., страница 28 – Диана Ярина

Мне даже возразить нечего. Я испытываю лишь глухое раздражение от того, что все раскрылось.

Раскрылось именно так.

Насмешка судьбы, не иначе…

Или просто бумеранг, закон мироздания.

Все тайное становится явным. И, как всегда, оно вскрывается в тот самый момент, когда уверен, что ничего не помешает быть по-настоящему счастливым.

Но только настоящему нет места там, где есть ложь и обман. Это хлипкая основа, ненадежная. Может продержаться не один год, а потом резко дать крен, и все полетит в тартарары.

— Я тебя люблю, Ксюш. Люблю… Сейчас люблю… У меня нет отношений с Кариной, я тебе не изменял.

— А это… Это уже не имеет значения! — снова плачет — И знаешь… Лучше ты бы просто изменял. Лучше бы ты оказался типичным, анекдотичным мужиком, которому в браке стало пресно, скучно. Лучше бы ты к другой женщине в трусы залез от банальщины… Лучше бы ты оказался тупым изменником, чем предателем!

— Где эти записи? — спрашиваю с холодным бешенством.

Теперь я зол на Седова. Какого черта он все это записывал и не избавился вовремя? Сам твердил, чтобы ни одна живая душа не узнала…

— Какая разница, где они?! Выкинуть хочешь? Но ложь из нашей жизни не выкинешь!

И правда, какой в этом смысл?

Или это такая изощренная месть Седова — мне?

Месть за то, что я вынудил… вынудил его сделать операцию Давиду?! Тогда Седов просто сказал:

— Никаких гарантий, что мальчик выживет. Шансов выжить у него меньше, чем умереть.

Тогда я знал, что не решусь… Больше никогда не решусь завести детей. Но с тем ребенком, который уже был, надо было что-то делать!

— Я согласен на риск. Мать ребенка подпишет все бумаги.

— Хорошо. Но с тебя ответная услуга. Любая. Все, что я ни попрошу. Поклянись…

Если эти записи о делах минувших дней — месть, то месть слишком жестокая, ведь удар пришелся на Ксюшу.

Она

Илья молчит, немного разжимает объятия, я отсаживаюсь подальше, насколько это возможно.

— Откуда у тебя ключи от папиной квартиры?

— Давно сделал дубликаты.

— С какой целью? — спрашиваю с вызовом.

— Ксюш, — выдыхает с болью. — Ты кого во мне сейчас видишь? Воришку-подлеца, что ли? Я сделал дубликаты на всякий случай, потому что после смерти папы ты была ужасно рассеянной, несколько раз теряла свои ключи. Помнишь? Я всего лишь заботился о тебе.

— Все, как папочка велел, да?

— Ты нарочно растравливаешь себя. Делаешь все, чтобы возненавидеть, — тихо добавляет он.

— Да! Да, это так! Я хочу тебя ненавидеть, и мне совсем немного до этого осталось! Ну же!

Я толкаю его в плечо ладонью.

— Признайся! Я никогда тебе не нравилась. Ты меня не хотел и представлял на моем месте другую!

— Нет!

Голос Ильи сердитый, глаза сверкают, как молнии во время сильного шторма в открытом море.

— Это бред! Ты мне нравилась, как девушка. Всегда нравилась. Ты манкая, чувственная… Тебя невозможно не хотеть, Ксюш. И я был искренен с тобой в постели. Черт побери, каждый оргазм неподдельный, каждая ласка. Я на самом деле кайфовал от нашей близости, от того, как ты раскрываешься, учишься любить свое тело.

— Хватит, — краснею.

Никогда не могла остаться равнодушной. Илья не самый разговорчивый, но в постели во время секса всегда сыпал откровениями, от которых хотелось сгореть без остатка, и мы горели.

Вдвоем.

Теперь я горю в сомнениях, было ли это по-настоящему?