Книга Без разрешения, страница 4 – Татьяна Никольская

Не может быть. Я же положила её на тумбочку. Я чётко помню, как клала её рядом с шоколадкой.

Достаю визитку. Вернее, половину визитки. Она надорвана пополам — не разорвана, аккуратно согнута и разорвана по сгибу.

На обратной стороне детским, неровным почерком выведено одно слово:

«Приходите».

Олег

Я сижу на пластиковом стуле уже четвёртый час. Спина затекла, но я не двигаюсь.

Катя лежит на кровати, свернувшись калачиком. Её лицо бледное, под глазами синие круги — таких я не видел даже у бойцов после трёх суток без сна. Волосы разметались по подушке, руки поверх одеяла. На левом запястье — толстый слой бинтов. Белых. Чистых. Словно ничего не случилось.

Но я помню. Я всегда буду помнить...

* * *

Лена приехала через три часа. Она была у себя в городе, на каком-то деловом ужине. Когда я позвонил, она сначала не поверила — решила, что я шучу. Потом начала кричать. Кричала так, что уши закладывало.

— Ты что, не видел? Ты что, не замечал? Ты всегда был слепым! Она же девочка, ей нужен отец, а не робот!

Я молчал. Она права. Не в том, что я робот. В том, что не заметил.

Лена примчалась в больницу, бросилась к Кате, плакала, гладила её по голове. Катя лежала с закрытыми, и только ресницы дрожали.

Потом Лена вышла в коридор и устроила скандал. Мне. Врачам. Медсёстрам. Всем, кто попал под руку.

— Это вы виноваты! Вы ничего не делаете! Она не разговаривает, а вы просто сидите и смотрите!

Психиатр — молодой парень, лет тридцати, в очках — попытался объяснить: «Постреактивный стресс, нужно время, нужен специалист по кризисной психологии».

Лена его не слушала. Она уже кому-то звонила, требовала, кричала. Я слышал только обрывки: «…нет, я сама к ней ходила… да, она психолог… она единственная, кто может…»

На следующий день она привела её.

Арина Сергеевна.

* * *

Я сижу в палате, когда она входит.

Здоровается и проходит к кровати дочери.

— Катя, — говорит спокойно, голос ровный, без жалости и сочувствия. — Меня зовут Арина Сергеевна. Я психолог. Твоя мама попросила меня приехать.

Дочка не реагирует. И правильно. Что может сделать какой-то психолог, что не могу я — её отец. Во мне поднимается раздражение — на эту женщину, на бывшую жену, которая её позвала.

— Вы кто? — спрашиваю я самым недружелюбным голосом. Чтобы сразу поняла, что тут ей не рады.

— Я уже представилась, — отвечает она, глядя мне прямо в глаза. — Арина Сергеевна, кризисный психолог. Меня пригласила Елена.

— Моей дочери нужен покой, а не разговоры, — отрезаю я.

Смотрю на неё. Она высокая, стройная, с короткими русыми волосами, чуть растрёпанными — словно только что вышла из машины с открытым окном. Одета в серый костюм — дорогой, но не кричащий. Никаких украшений. В её лице нет той слащавой жалости, которую я так ненавижу. Просто спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые видели слишком много боли, чтобы удивляться ей.

Она говорит что-то про необходимость её визита, делая вид, что мой тон её не трогает. Подходит к кровати, садится на стул, который стоит с другой стороны. Достаёт из сумки шоколадку, кладёт на тумбочку.

— Я принесла тебе шоколадку, Катя.

Катя молчит. Даже не поворачивает головы.

Что за бред — угощать шоколадкой ребёнка, который два дня назад перерезал себе вены. Это такая психотерапия?