Книга Без разрешения, страница 2 – Татьяна Никольская

Нет. Я просто вычеркнула его. Как удаляют вирус из системы. Только вот система до сих пор иногда даёт сбой по ночам, когда я просыпаюсь в холодном поту от сна, в котором он снова говорит: «Я полюбил другую, Арина. Ты слишком правильная. С тобой скучно».

* * *

Больница встречает меня запахом хлорки и приглушённой тишиной. Елена ждёт в коридоре. Я узнаю её не сразу — три года назад она была похожа на измождённую тень. Теперь стресс выдают лишь дрожащие руки и бегающие глаза. Она хватает меня за руку, и её пальцы ледяные.

— Спасибо, что приехали. Она вон там, в конце коридора. Но с ней… там её отец. Олег. Я не могу его выгнать, он не слушает.

— Он агрессивен? — спрашиваю я, готовясь к конфликту.

— Нет. Он просто… сидит. Держит её за руку. Уже четвёртый час. Не разговаривает, не двигается. Как изваяние. — Елена морщится, и в этом движении читается что-то большее, чем раздражение. Горечь. — Он всегда такой. Когда что-то идёт не так, он просто… застывает. Думает, что если будет контролировать всё вокруг, проблема исчезнет.

Я киваю. Мне предстоит встреча с отцом девочки, которая пыталась себя убить. Человеком, который, по словам матери, «всегда такой». Холодный, контролирующий, не умеющий говорить о чувствах.

Палата одноместная, свет приглушён, шторы задёрнуты. На кровати, свернувшись калачиком, лежит девочка. Худенькая, с пепельными волосами, разметавшимися по подушке. Лицо бледное, глаза открыты, но взгляд отсутствующий — она смотрит в окно, за которым медленно кружатся жёлтые листья.

Рядом с кроватью, на жёстком пластиковом стуле, сидит мужчина.

Первое, что я отмечаю — размеры. Он огромен. Широкие плечи, массивная шея, крупные кисти, которые держат детскую ладошку так осторожно, словно она сделана из папиросной бумаги. Короткая стрижка с сединой на висках, тяжёлая линия челюсти, дорогой костюм без галстука. Он не оборачивается, когда я вхожу. Даже не поворачивает головы. Только взгляд — тёмный, цепкий — устремлён на лицо дочери.

— Катя, — тихо говорю я, подходя к кровати с другой стороны. — Меня зовут Арина Сергеевна. Я психолог. Твоя мама попросила меня приехать.

Девочка не шевелится. Даже ресницы не дрожат. Только дыхание — чуть более частое, чем нужно для сна.

Мужчина медленно поворачивает голову. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — впиваются в меня. В них нет ни боли, ни страха, которые я ожидаю увидеть. В них сталь. Холодная, отполированная сталь. Он смотрит на меня так, словно я вражеский агент, проникший на его территорию.

— Вы кто? — спрашивает он. Голос низкий, ровный, лишённый интонаций. Голос человека, привыкшего, что ему подчиняются.

— Я уже представилась, — отвечаю я спокойно, не отводя взгляда. — Арина Сергеевна, кризисный психолог. Меня пригласила Елена.

— Лена на эмоциях, — отрезает он. — Моей дочери нужен покой, а не ваши разговоры.

— Вашей дочери нужна помощь, Олег Викторович. — Я не спрашиваю, я утверждаю. — Психиатр, который её осматривал, настаивает на длительной терапии. Если вы против — ваше право. Но я здесь по просьбе матери.

Он щурится и осматривает меня оценивающе. Я вижу, как в нём борются две реакции: приказ — «убирайтесь» — и любопытство, смешанное с раздражением. Ему не часто говорят «нет». Я не отступаю. Семь лет работы с кризисными пациентами научили меня: нельзя показывать страх. Даже когда внутри всё сжимается. Особенно когда внутри всё сжимается.