Книга Чужой бумеранг, страница 77 – Татьяна Холодцова

Кир отрицательно покачал головой.

— Ну знамо… не до того тебе было-то… а я видала… Это, слышь, от братца у нее осталось. А хуже этих-то шрамов те, что на душе ее остались… вот те-то, парень, они самые страшные!

Она налила себе чаю в блюдце, хлебнула громко.

— Ленка-то с детства пацанкой была, неудобной, колючей. Не то что другие девчонки – в бантиках да рюшках. Нет, у этой вечно коленки в ссадинах, волосы всклокоченные, а то, слышь, и под глазом синяк. Мать-то ее орала: «Да когда ты, стерва, как человек будешь выглядеть?!»

Баба Нюра хитро прищурилась.

— В школе-то ее Лёхой дразнили. Потому что дралась, как пацан. Один раз, слышь, трое мальчишек ее за косички дернули – так она им всем морды искоровила! Директор ее стращать, мол: «Девочка! Да как тебе не стыдно!» А она ему: «А им не стыдно троим на одну?»

Кир невольно усмехнулся, представив маленькую Лену-пацанку, которая дралась с мальчишками.

— Но мать-то ее после этого так отдубасила… «Позоришь меня, стерва! Все соседи пальцем тыкать будут!» А братец ее, Колька, только хихикал в углу – ему забава, когда сестру лупцуют.

Она тяжело вздохнула и вытерла губы краешком фартука.

— И чем больше мать ее ломать пыталась, тем крепче Ленка-то становилась. Юбки носить отказывалась – только штаны. Волосы коротко остригла. И всегда, слышь, всегда за кого-то заступалась. Во дворе собак бездомных кормила, малышей от хулиганов защищала.

Баба Нюра вдруг замолчала и задумалась, крутя в руках чашку.

— Да, милок, характер у нее с детства ежовый был. Но знаешь, что самое-то обидное? Все эти ее выверты – они ж от отчаяния были. Потому что дома-то ее никто не защищал. Ни от материнских побоев, ни от братца-изверга…

Она встала, подошла к окну, поправила занавеску, затем вернулась к столу, села.

— Мать-то у нее, то ли святая, то ли дура блаженная была. «Колечка у меня несчастный, – причитала, – отец его бросил!» А то, что дочь-то ее в шкафу часами тряслась от страха – так это, видать, не считается, – баба Нюра нервно дернулась на стуле и села боком к столу. – Полдетства своего она в шкафу том просидела. Брат-то ее, гад, сызмальства зверствовал – то котят вешал, то Ленку в подвал запирал. А как подрос – так и вовсе… – Баба Нюра замолчала, губы поджала. Глаза стали узкими, как щелочки.

— Ты, Кирюш, спички в детстве в муравейник кидал?.. Нет?.. А вот он так с сестрой своей… Играл, издевался и наблюдал, как та корчится, страдает… сволочь. А мать: «Ой, он же несчастный! Ой, он же не виноват!» Знаю я таких мамаш, видала – сами-то детей в пропасть хворостиной гонят, когда за всё «ангелочка» своего оправдывать берутся.

Она с силой поставила чашку, будто хотела разбить.

— А муж-то ее, Ленкин, под стать братцу и вышел… Сперва-то… душа-человек, в белом халате, всё улыбался, цветы дарил, а потом… как подменили. Ревнивый стал, злой, как черт на исповеди.

Кир невольно сжал кулаки. Бабка Нюра заметила, хмыкнула.

— Ишь, закипел! Да ты погоди, милок, это еще цветочки. Он же, сволочь, и от дочки-то отказался. «Ты подпишешь, что от нее отказываешься?» – спрашивает Ленка. – «А алименты платить надо будет?» – он, гад, так спокойно, будто про погоду спрашивает. – «Нет? Ну, тогда ладно». – И подмахнул, слышь, даже не дрогнув. Вот сволочь-то!