Книга Чужой бумеранг, страница 71 – Татьяна Холодцова

— Получается, всё-таки веришь, раз ходишь в храм-то божий, – с улыбкой заметил Кир.

Баба Нюра покачала головой.

— Нет, милок, не верю. В бога – нет. А в голоса… в голоса верю. В колокола… В то, что они душу мою больную исцеляют, отмывают, что ли. Вот за этим прихожу. Не за богом – за чистотой этой. Чтобы свою душу, заскорузлую, как старую картошку из погреба, на свет вынести, проветрить. Вот в это верю. В тебя вот верю, настоящий ты, хоть и хорохоришься все, пижон. – подмигнула ему баба Нюра.

Они шли не спеша, выглянуло солнце, снег искрился и скрипел под ногами.

— А всё, Кирюш, в жизни складывается по-разному. Кого судьба лупит, кого пряником кормит. Да и люди все каждый свое болеет… Вот, например, бабка моя, Матрена, отцова-то мать – ой лихая была. Она смолоду, слышь, роста была громадного, но тощая, что оглобля. А на лицо неловкая, да еще в детстве ее собака за щеку укусила, так шрам-то на пол-лица у ней и остался. Парни ее сторонились. Она и по характеру была жуть какая плохая – яд, чистый яд… Отец уж и забыл ее замуж выдать, а тут в деревню их конюх новый приехал – Мирон. Росточка м-а-а-аленького, но крепкий такой, что боровик, правда, хромый на одну ногу-то. Девки за его рост да хромоту на него тоже не глядели. Вот прадед мой, отец Матрены, и сженил их, Мирона-то с Матреной, сбагрил ее, слышь, сбыл с рук. И надо же такому случится, что полюбил Мирон Матрену-то, страсть как полюбил, а она его нет… Один только сын у них и ро́дился, отец-то мой. Бабака деда до себя не пускала, не хотела детей рожать боле. Так он, слышь, силой ее брал… вона как… И не пойдешь, и не пожалишься, ни отцу, ни матери – мужняя жена, знамо дело – терпи. Вот она и понесла от него еще-то раз. Страсть как не хотела она того ребенка. Чего только не выдумывала: и в бане-то горячей парилась, и кадушки тяжелые таскала, и с печки на живот прыгала… добилась своего, скинула ребенка. Да так тяжко скинула, что сама чуть богу-то душу не отдала. Детей боле не было у ей, так она того и хотела. Дед, тот все понимал. Со злобы-то бил ее смертно, лупцевал, чем под руку придется, вымещал на ней за нелюбовь ее. А сам до баб-то, о-й-й-й, какой охочий был. У него, слышь, как сверло-то промеж ног включится, – засмеялась баба Нюра, – так он и горазд окрестные деревни огуливать, что твой кот. Бабка ни деда не любила, ни сына сваво от него. Злая была, лютая. Когда война-то началась, она провожала сына на войну, да и сказала ему в дорогу: «Чтоб тебя в первом же бою-то прибило!» … Вот как бывает-то.

Они шли по деревенской улице, вокруг было очень тихо, морозно, солнечно. Дым из печных труб поднимался почти вертикально. Кир слушал с интересом. Речь бабы Нюры переливалась, как ручеек:

— А другая бабка моя, Прасковья, материна-то мать, та совсем другая была. Она меня всему и научила, как травы искать, как сушить их. Она с нами жила. Детей у ней было десять, что ли… но кто в детстве помер, кто уехал. Дочки по мужьям поразъехались. Мать-то моя самая младшая была, вот и забрала ее к себе досматривать. Бывало, баба меня ма́лую в ночь разбудит, корзинку даст и с собой возьмет. Идем с ей, ищем травку нужную, мне стр-а-а-а-шно – страсть, а она мне сказывает разное. Про лес да про грибы, про ягоды, про лешего, слышь… – она засмеялась, вспоминая свои детские страхи, – Страшно, но интересно. Идем под луной, филин ухнет – у меня сердце в пятки. Вот наберем травок-то, да на чердаке их пучками вешаем, а которые и в бочках квасим. Она знатная травница была, к ей со всех окрестных деревень ходили. У того зуб, у того живот али еще что. Я тебе-то по ее рецептам мази делала, Ленка говорит, нос воротил, вонючие? – она засмеялась.