Книга Чужой бумеранг, страница 63 – Татьяна Холодцова

— Ты, девка, главное – верь. Слышь? Верь и надейся. И если решишься менять, то перешей всю жизнь свою, словно заново родилась. Ты еще молодая, еще можешь, у тебя время есть и для веры, и для надежды, – баба Нюра вздохнула, встала, подошла к комоду, бережно достала из верхнего ящика потертую шкатулку. Затем вернулась за стол, налила чаю сначала Лене, затем себе.

— Самовар-то простыл уж, надо еще согреть… Не жалей никогда о том, кого вычеркнула. Раз расстались – значит, вы разные, разными тропками идти вам написано… а ты свободная. Не одинокая, слышь, – свободная. Понимаешь? Чуешь разницу? Никогда не говори никому, даже себе про себя – «одинокая», всегда говори гордо – «свободная». И на мужиков оценивающе не гляди, они сразу это видят, нутром кобелячьим чуют. Бабу, которая замуж-то не хочет, всегда туда пятеро тянут. Замечала? От то-то же! Такая баба, слышь, она же и смотрит-то по-иному. Мужик перед такой бабой павлином крутится, завоевать ее хочет, добыть, приручить. – она размочила в чашке сухарь и откусила мягкий краешек.

Лена молчала, она никак не ожидала такого поворота. Как и в какой момент их разговор так круто свернул в сторону от квашеных огурцов? За окном гудела, металась неожиданно разыгравшаяся вьюга, стучала, била в окна острыми льдинками. А здесь, в бабынюриной комнате, было тихо, тепло и уютно. Трещали поленья в печке, тикали старые ходики в виде кота, они безбожно врали время, но старушка их настойчиво подводила. Пахло квашеными овощами, медом, травами и еще чем-то домашним, деревенским.

Как же хорошо было здесь сидеть, так спокойно, только отчего-то было остро жаль бабу Нюру. Все привыкли к тому, что старушка всегда веселая, шутит, смеется, за словом в карман не лезет, может послать по-матери и любого мужика в два счета на место ставит… А сейчас… Лена аккуратно посмотрела на нее – такая она маленькая, худенькая, руки красные, огрубевшие, в крупных узлах вздувшихся вен, от тяжелой работы телятницы, лицо всё в глубоких морщинах, блеклые голубые глаза смотрят тоскливо, с болью.

Баба Нюра продолжала, гладя шкатулку. Она говорила тихо, как бы даже не Лене, она будто разговаривала с самой шкатулкой:

— Спрашиваешь, есть ли любовь?… А я так скажу тебе: если настроение у тебя не дурное, если мысли в голову глупые не лезут, если спишь по ночам спокойно, а в горле слова не застревают, значит, не с тем ты, слышь, девка, не с тем ты рядом находишься. Не любовь это, все что угодно, но не любовь. А вот ежели ты на него при встрече глаза поднять боишься, если от звука его голоса у тебя мураши между лопаток, а когда он случайно тебя рукой или локтем заденет, тебя в жар кидает, словно ты печь пылающую отворила, вот тогда, девка, это именно он – тот самый и есть. И не важно, как он выглядит, не важно, кто он… забилось сердце в горле – значит твой. Вот, смотри…

Она бережно открыла шкатулку, достала и положила на стол пожелтевшую от времени фотокарточку, с которой смотрел красивый, улыбающийся парень в клетчатой рубашке и лихо заломленной на ухо кепке; в уголке рта у него была травинка. Она с гордостью подняла глаза на Лену.

— Хорош? – она постучала искривленным, сухоньким пальцем с узловатыми суставами по краешку фотографии. – Его любила… как я его любила… И он меня… – трясущейся рукой она погладила изображение, – с ним в мыслях всю жизнь свою и прожила… Вишь? – она кивнула в сторону кровати, – Вона, две подушки… Одна-то для него… Че, думаешь, с ума старая сбрендила? – она горько засмеялась. – В этом году уж пятьдесят семь годков будет, как я на могилку его хожу, себе место рядом давно справила, хочу с ним лежать. По земле-то я одна ходила, а под землей… пусть хоть косточки наши рядышком будут… – она достала из шкатулки еще одну фотографию. На ней был запечатлен высокий, очень серьезный молодой человек. Он был аккуратно причесан, в костюме, при галстуке, смотрел нарочито строго. Баба Нюра положила фотографию рядом с первой.