Онлайн книга «Чужой бумеранг»
|
— А за этого вышла. Родители настояли… Я молодая-то была ла-а-а-дная, красивая, озорная была, дерзкая, а он – жених завидный, городской, перспективный. Я-то, было, – на дыбы: «Не пойду, мол, за нелюбимого!», а отец – за вожжи, мать – в слезы: «Одумайся, дочка, жизнь у тебя будет, в город уедешь!» … Отец, слышь, пообещал, что зарубит моего Ваню-то, если ослушаюсь… А и зарубил бы, он лихой был, отчаянный. О-о-о-й, что ты, да у меня так со страху-то сердце замирало, будто под косой. Не за себя, за Ваню… Отец-то был не ш-у-у-тка, после войны вернулся с той контузией, что всю душу из него выворачивала, чего от него ждать – никто не знал. Роста был громадного, руки, что печные заслонки, силищи в нем было, что в медведе-десятилетке. Я-то в мать пошла, маленькая… А мать, та ему никогда не перечила и меня учила – «Молчи». Вот я и пошла за этого… д-у-у-у-рочка, д-у-у-у-рочка… – вздохнула баба Нюра и вытерла побежавшую слезинку. Она снова взяла в руки первую фотографию. — Этот-то, мой, в день свадьбы моей, слышь, поехал на мотоцикле… За мной поехал, в город, да по пути-то и разбился, миленький… Он, вишь, спиртного-то в рот не брал никогда, а тут выпил для храбрости, меня ж отбивать поехал… и не доехал… А я и не знала… никто и не сказал… жила… с тем, другим, ребеночка родила, сыночка. – она достала из шкатулки еще одно черно-белое фото; на нем очаровательный белокурый мальчонка в матроске и бескозырке держал кораблик. — Три годика ему было… смотри, какой! Хор-о-о-шенький такой, глазоньки голубые, волосенки светлыми колечками, чистый ангелочек… Д-а-а-а… ангелочек… Отец на рыбалку его с собой в тот день взял… Я еще все пускать не хотела, все причины, слышь, придумывала, чтоб дома его оставить, да он так просился, родненький, уж так просился, так с отцом хотел побыть. Тот-то дома редко бывал, всё работал много… а я и отпустила… Утонули они… что случилось – не знаю… лодку их пустую к берегу прибило. Мужа-то через три дня только нашли, вниз по течению, километров десять… а сыночка и вовсе не нашли… Д-о-о-о-лго искали, много тогда народу-то поднялось. Люди мое горе за свое приняли, помогали, но – не нашли. Так я его и запомнила уходящим… в сапожках красненьких и удочкой деревянной, с поплавком самодельным. Как он тогда на меня обернулся: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану, с самого дна!»… Д-а-а-а… с самого дна… – старушка поцеловала фотографию и вытерла мокрые от слез щеки подолом передника. Она подняла глаза на Лену и, увидев ее слезы, сказала тихо: — Не вой, девка, чужое-то горе, береги сердце свое. Не приведи Господь, самой силы пригодятся. Я же, вишь, мертвым-то его так и не видела. Споначалу-то шибко я об этом горевала, что хоть разочек еще ручонку не подержала, не поцеловала на прощание его пальчики… А потом, со временем только, слышь, поняла – а и хорошо это, хорошо… – подбородок старушки задрожал мелкой дрожью, тонкие губы искривились и подернулись. Она изо всех сил старалась сдержать подступающее рыдание. Наконец, она справилась с собой. – Вишь, как получилось-то, он же для меня живой, слышь, в памяти-то остался. Как бы мне спать-то потом ночами, помня, как гроб с сыном заколачивают?.. Негоже матери-то свое дите в гробу видать. Отвел Господь меня, отвел… Муж-то, то… другое… Переболит и можешь еще кого встретить, а деточки н-е-е-е, от деточек не переболит никогда. До самого моего последнего вздоха вот тут вот, – она тихонько постучала пальцем себя в середину груди, – сидеть будет… Горе, оно… оно не переболело, оно запеклося и в душу комком горячим бюлючим вварилося… – она снова погладила фотографию веселого парня. – Мать приехала… про Ваню-то моего только тогда и рассказала… А я сюда вернулась, в Кузичи, как из больницы выписали через полгода, так и вернулась… От родителей, знамо, съехала, не могла, слышь, не могла их видеть. С отцом-то до смерти его больше ни словом и не перемолвилась, словно пропасть меж нами… не простила его, даже после смерти не простила. Так вот и жила, и живу с сыночком своим, Ванечкой, да с Ваней моим… в мыслях… всю жизнь с ними. Не смогла я никого принять к себе больше. До меня-то сватались не раз. Я, слышь, как в возраст-то вошла – расхорошела. Ходили-ходили… Бабы все болтали: «Что ты на себя платок-то вдовий нацепила? Смотри, сколь до тебя охочих-то. А и родишь себе еще, как бабе-то одной без мужика?» А я никого боле до себя и не пустила никогда. И детей не хотела боле. А можа и зря… После меня что останет-то? Пусто-место, пустая земля… Словно и не было меня… |