Книга Не выйдешь сухой, страница 96 – Лера Титова

— Ты как? — спросил он.

— Я жива.

— Это главное.

Он лёг рядом, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Ян.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не бросил. За то, что заставил доверять.

— Я всегда рядом.

— Ты не уйдёшь?

— Никогда.

Тина закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только их дыхание. Только треск камина. Только его сердце, которое билось ровно и спокойно.

Она знала: завтра будет война. Но сегодня — сегодня был мир. Их мир. В котором нет места страху.

Только любовь.

Катя была его первой девушкой. Не первой женщиной — первой девушкой. До неё были случайные связи, быстрые, грязные, в подворотнях и дешёвых гостиницах. Он не запоминал имён, не запоминал лиц, не запоминал ощущений. Это был просто способ сбросить напряжение, не больше.

Но Катя была другой.

Она появилась в его жизни, когда он учился на втором курсе. Он увидел её в библиотеке — сидела за столом у окна, читала какую-то старую книгу с потрёпанным переплётом. Волосы тёмные, длинные, падали на лицо, и она постоянно поправляла их, закладывая за уши. На ней был простой свитер, серый, мешковатый, и джинсы, выцветшие на коленях. Никакой косметики, никаких украшений. Простая, как утро.

Ян сел напротив, достал учебник, но не читал. Смотрел на неё.

Она чувствовала его взгляд. Через пять минут подняла голову, посмотрела строго.

— Ты будешь читать или просто смотреть?

— Смотреть, — сказал он.

— На что?

— На тебя.

Она усмехнулась. Не кокетливо, не игриво — иронично, как будто говорила: «Ну-ну, посмотрим».

— Я Катя, — сказала она.

— Ян.

— Красивое имя.

— Твоё тоже.

Они пошли пить кофе в студенческую столовую. Пластиковые стаканчики, растворимый кофе, который горчил и пах химозой. Катя пила маленькими глотками, морщилась, но не жаловалась.

— Ты всегда такой молчаливый? — спросила она.

— Я не люблю пустые разговоры.

— А с кем любишь?

— С тобой.

Она покраснела. Отвернулась, поправила волосы. Ян смотрел на её ухо — маленькое, розовое, с крошечной родинкой на мочке. Ему захотелось поцеловать её туда, прямо сейчас, в этой душной столовой, под крики студентов и звон посуды.

Он не поцеловал. Сдержался.

Они встречались три недели. Гуляли по городу, сидели в парке на скамейках, спорили о книгах, которых он не читал, и о фильмах, которые она не смотрела. Катя говорила много, быстро, сбивчиво — о поэзии, о смысле жизни, о том, как несправедлив мир. Ян слушал, кивал, иногда вставлял свои замечания. Ему нравился её голос — звонкий, с хрипотцой, как у певиц из старых пластинок.

Она нравилась ему. Сильно. До боли в груди.

Но он не знал, как сказать ей об этом. Не умел. В его семье не говорили о чувствах. Мать работала, отец пил, они почти не разговаривали друг с другом, только ругались. Ян вырос в тишине, где слова были оружием, а не способом выражать любовь.

Однажды вечером они сидели в его комнате в общежитии. Ян снимал угол у пожилой женщины, которая пускала студентов за небольшую плату. Комната была маленькой, тесной, с продавленным диваном и старым телевизором, который не работал. Катя сидела на диване, поджав ноги, пила чай из треснутой кружки.

— Ян, — сказала она.

— Мм?

— Ты меня вообще любишь?

Он замер. Вопрос застал врасплох.