Книга Не выйдешь сухой, страница 146 – Лера Титова

— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.

Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, потом жёстко, ритмично, вбиваясь в неё с каждым толчком. Тина царапала простыни, теряла голос, теряла себя. Она кончила в третий раз — с криком, содрогаясь всем телом, сжимая его внутри себя. Он не остановился. Продолжал двигаться, пока она кончала, пока её крик не перешёл в хрип.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Он нависал над ней — красивый, сильный, её. В его глазах была не только страсть — была благодарность. И любовь.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— А ты?

— Я тоже. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

Он кончил. Горячо, глубоко, с рыком, от которого у Тины мурашки побежали по коже. Она чувствовала, как пульсирует внутри, как наполняет её. Кончила сама — от этого ощущения, от его веса на ней, от того, что он не вышел.

Они лежали, обнявшись, тяжело дышали. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.

— Ты меня раздавишь, — сказала она.

— Не раздавлю. Ты сильная.

— Я слабая.

— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.

Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Ян.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За неё. За нас. За всё.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Она закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только их дыхание. Только звуки города за окном. Только его сердце, которое билось ровно и спокойно.

Всё было хорошо.

Это случилось через несколько дней после того, как Тина сказала, что беременна.

Ян не спал уже вторую ночь. Лежал в темноте, смотрел в потолок, слушал дыхание Тины. Она спала спокойно — ребёнок ещё не пинался, живот был почти незаметен, но она уже светилась изнутри. Ян смотрел на неё и думал о матери.

Мать умерла, когда ему было двадцать пять. Он уже был богат, но ещё не настолько, чтобы чувствовать себя в безопасности. Она болела долго — рак. Он не приехал на похороны. Не смог. Сказал себе: «Я занят. У меня сделка». Но на самом деле — боялся. Боялся увидеть её мёртвой. Боялся, что сломается. Боялся, что не выдержит.

Он не простил себе этого. Никогда.

И вот теперь, когда Тина носила под сердцем его ребёнка, мать пришла к нему во сне.

Ему снилось, что он снова в том городе, где вырос. Серые панельные дома, грязные лифты, запах дешёвого табака в подъезде. Он стоял у двери своей старой квартиры, не решаясь войти. Дверь была обшарпанной, с облупившейся краской, с номером, написанным фломастером. Он помнил эту дверь. Помнил, как за ней отец бил мать. Как она кричала. Как он плакал в своей комнате, затыкая уши подушкой.

— Входи, — сказал голос изнутри.

Он вошёл.

Квартира была такой же, как в детстве — маленькая, тёмная, с продавленным диваном и старым телевизором. Но пахло не табаком и перегаром — пахло пирогами. Мать стояла на кухне, у плиты, в старом халате в цветочек. Она повернулась, посмотрела на него, улыбнулась.

— Здравствуй, сын.

Ян не мог говорить. Смотрел на неё — молодую, красивую, живую. Такой он запомнил её из детства. До того, как отец начал пить. До того, как болезнь съела её изнутри.

— Здравствуй, мама, — сказал он.

— Ты похудел. Не ешь?

— Ем.

— А спишь?

— Мало.

— Работа?

— Много.

Она подошла, обняла его. Пахло от неё мукой, корицей и чем-то тёплым, родным. Ян закрыл глаза, прижался к её плечу, как в детстве, когда она утешала его после того, как отец бил.