Книга Когда небо обращается в пепел, страница 71 – Нин Горман, Матье Гибе

Наконец мастер завершает работу над второй половиной партитуры, и Зак любуется результатом на запястье. Он до того расчувствовался, что вот-вот заплачет. Я смотрю на него и понимаю, что у меня тоже слезы подступают к глазам. Повинуясь внутреннему порыву, я подношу свою руку к его, чтобы части мелодии сложились вместе. Но мне кажется, что этого недостаточно, и тогда мы сплетаем пальцы.

— Спасибо, – едва слышно шепчет Зак.

— Тебе спасибо, что не даешь мне упасть, – без колебаний отвечаю я.

И, словно желая доказать, что так будет и впредь, Зак улыбается и заключает меня в объятия.

Мы так до сих пор и не поговорили о беременности, словно по умолчанию сочли это запретной темой, которой лучше не касаться, чтобы не разрушить наши едва восстановленные отношения.

Но порой, когда Эш думает, что я сплю, он осторожно гладит мой живот, словно хочет почувствовать, как шевелится ребенок. А я лежу с закрытыми глазами, нежась под мягкими прикосновениями, и думаю, что, быть может, он все-таки рад этому ребенку.

И может, он все-таки останется с нами.

Каждый прожитый день я вижу счастливого Эша и позволяю себе оставить все сомнения и насладиться его присутствием.

Но бывает, я едва могу заставить себя пойти на занятия, потому что боюсь, что вечером вернусь, а его уже не будет. Меня не покидает ощущение, что наше с ним хрупкое счастье может рухнуть в один миг.

В сумке вибрирует телефон, возвращая меня в реальность. Я ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь, подняв лицо вверх. Мне кажется, что, если я достану мобильный, вся аудитория обратит на меня внимание, поэтому я не лезу в сумку, чтобы сбросить звонок. Наконец телефон замолкает, и я осторожно смотрю, кому же я понадобилась. Оказывается, маме… Приближается День благодарения, и она становится еще более настойчивой, чем обычно. Ведь если для меня это годовщина жестокого избиения, то для моей семьи это важный праздник, который я никогда не пропускала. Но все когда-нибудь случается в первый раз.

Вслед за неотвеченным звонком прилетает эсэмэска, которую я удаляю не читая. Потом я, как обычно, отправлю сообщение, в котором заверю родителей, что у меня все хорошо, просто я слишком занята. Исключительно чтобы их успокоить, а то вдруг им взбредет в голову приехать?

Не понимаю, почему они никак не уймутся и по-прежнему хотят, чтобы я приехала. Неужели их мучает совесть? О таком даже думать смешно. Они могут исправно молиться Богу, но это не сделает их хорошими людьми. Нет, они звонят, потому что по-прежнему хотят меня контролировать. Представляю, как им этого не хватает.

Кровь кипит, я не могу сосредоточиться на занятии, хотя у меня с самого начала были с этим проблемы. Я нервно дергаю ногой к неудовольствию соседа спереди. Прости, но ты не знаешь моих родителей, иначе стресс был бы и твоим спутником по жизни.

Лекция заканчивается, студенты начинают собираться. А я только через пять минут понимаю, что можно покинуть аудиторию, настолько меня захлестнули эмоции.

Я выхожу из здания, в котором разместился факультет социологии. Листья с деревьев уже облетели, укрыв дорожки кампуса ржаво-охристым ковром. Среди студентов, которые спешат на занятия, запахнув пальто, стоит парень в черных джинсах и неизменной кожаной куртке. Прислонившись к дереву, он улыбается мне, тушит сигарету и бросает окурок в урну. А я иду к нему.