Книга Вакцина любви, страница 15 – Дейдра Дункан

Кейли кричит, когда начинается очередная схватка.

Пип. Пип. Пип.

Ага!

Мои пальцы проскальзывают в кольцо диаметром примерно с теннисный мяч.

— Шесть сантиметров.

Вытащив руку в перчатке, я вижу на ней багровые сгустки крови. Ярко-алый цвет расползается по простыне под Кейли. Внутри меня все обрывается.

Максвелл вскидывает брови:

— Что вы собираетесь делать, доктор?

Я не знаю, и я в ужасе.

Неопытный и неподготовленный, я смотрю на монитор сердцебиения – прямая линия на отметке шестидесяти ударов в минуту.

— Кейли, у вашего ребенка дистресс. – Максвелл подходит к ее кровати. – Вы недостаточно раскрылись, чтобы тужиться, а кровотечение вызывает у меня серьезные опасения.

Страх застилает ее глаза. Она откидывает влажные от пота светлые волосы с лица.

— Что это значит? С ребенком все в порядке? – встревоженно спрашивает ее муж.

— Это значит, что нам нужно действовать немедленно. Придется делать кесарево сечение. Мы вызовем доктора К.

При упоминании нашего лечащего врача муж заметно расслабляется. Максвелл получает согласие Кейли на операцию, пока медсестры готовят операционную. А я стою в стороне, совершенно бесполезный, впитывая каждое слово и каждое движение.

Выходя из палаты, Максвелл наклоняет голову:

— Что нужно сделать дальше?

— Позвонить лечащему врачу.

Мой доклад доктору Кульчицкому получается сбивчивым и невнятным. Он отчитывает меня по телефону, пока мы спешим в операционную. Как я и ожидал, он не настроен на любезности. Доктор встречает нас там и продолжает засыпать вопросами, копаясь в моих знаниях, пока я окончательно не теряюсь.

Но, по всей видимости, он все же решает, что я достаточно компетентен, потому что, как только мы надеваем стерильную одежду, ставит меня на место главного хирурга и протягивает скальпель.

— Либо пан, либо пропал, доктор Сантини.

Я еще ни разу не был главным хирургом при кесаревом сечении. Мне довелось наблюдать за десятками операций. Я запомнил все этапы и наложил несколько швов при закрытии, но никогда прежде не прорезал путь к ребенку.

Эпидуральную анестезию провести не удалось, и времени на спинальную тоже уже не осталось. Анестезиолог оперативно ввел пациентку в наркоз и интубировал ее. Скорость его действий не позволила мне еще раз прокрутить в голове всю процедуру.

Черт, черт, черт.

Он дает отмашку.

С дрожащими пальцами я подношу скальпель к коже.

«Брызги и риски». Так мы это называем. Брызги «Бетадина»^[20] и экстренное кесарево сечение, предназначенное для чрезвычайных ситуаций. Я извлекаю ребенка в течение двух минут – не за пятнадцать секунд, как это мог бы сделать опытный врач, но вполне своевременно, чтобы спасти ему жизнь. Мои старшие коллеги исправляют каждое мое неверное движение, прежде чем я успеваю его совершить. Вся операция занимает гораздо больше времени, чем обычно, но мать и ребенок выживают.

И я тоже.

Потный, дрожащий и в шоковом состоянии, но живой.

Вернувшись в комнату для диктовки, я учусь у Максвелла вносить послеоперационные назначения, когда входит доктор К.

— Итак, интерн, – начинает он, – вы приняли верное решение, отправив ее на кесарево?

Я замираю в замешательстве.

Это проверка? У ребенка же был дистресс.

— Э-э… – выдавливаю я.

Доктор К. удобно располагается в кресле, сложив руки на груди. Из-под хирургической шапочки виднеются вьющиеся черные волосы, а в стеклах очков отражаются мерцающие экраны компьютеров.