Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 306 – Олдос Хаксли

А затем, вопреки всем правилам литературного вымысла и изящного стиля, я, должно быть, уснул. Ибо внезапно обнаружил, что занимается рассвет, в окрестных садах щебечут птицы, а Кэти стоит у кровати, набрасывая на плечи шаль с бахромой. Долю секунды я не мог сообразить, зачем она здесь. Потом вспомнил все: ангелов в темноте, немыслимые иные миры. А теперь наступило утро, и мы вернулись в обычный мир, и мне следует называть ее миссис Маартенс. У миссис Маартенс скончалась мать и умирает муж. Подло, мерзко, гадко! Как я осмелюсь взглянуть ей в глаза? В этот момент она повернула голову и сама посмотрела на меня в упор. Едва успев заметить зарождающуюся на ее губах улыбку – искреннюю, открытую, я в порыве смущения и стыда отвернулся.

«Думала, ты не проснешься», – шепнула она, наклонилась и поцеловала меня в лоб, как взрослые целуют детей.

Я хотел сказать, что, несмотря на случившееся, по-прежнему преклоняюсь перед ней, что любовь моя столь же велика, как раскаяние, а благодарность столь же глубока и сильна, как решимость никогда больше так не поступать. Но язык меня не слушался. Я онемел. Молчала и Кэти, хотя совсем по другой причине. Если она не говорила о том, что между нами произошло, то лишь потому, что не считала нужным.

«Уже седьмой час, – только и сказала она, выпрямившись. – Пойду, сменю эту бедняжку, сестру Копперс».

Она повернулась, беззвучно открыла дверь и так же неслышно закрыла ее за собой. Я остался наедине с дятлами. Подло, мерзко, гадко; гадко, мерзко, подло… Когда зазвонил колокольчик к завтраку, я уже принял решение. Чтобы не лгать и не порочить свой идеал, я уеду – навсегда.

В коридоре, по дороге в столовую, я чуть не столкнулся с Бьюлой. Она несла на подносе яичницу с беконом, напевая «Все твари, что под небом рождены». Завидев меня, старушка просияла улыбкой и сказала: «Возблагодарите Господа!»

Никогда еще я не испытывал меньшего желания благодарить Господа.

«Скоро мы увидим чудо», – продолжала она.

Я спросил, откуда она знает, и Бьюла ответила, что сию минуту видела в комнате у больного миссис Маартенс, и та стала прежней. Уже не тень, а такая, как всегда. К ней вернулись силы, а значит, доктор Маартенс скоро пойдет на поправку.

«Это божья милость, – сказала она. – Я молилась о ней днем и ночью: „Господи, дай миссис Маартенс немножко своей благодати. Верни ей силы, чтобы доктор Маартенс выздоровел“. И теперь это случилось!»

В подтверждение ее слов за нашими спинами раздался шорох. Мы обернулись. На лестницу вышла Кэти. Она надела черное платье. После ночи любви и сна ее лицо разгладилось, и если вчера она едва передвигала ноги, то теперь все ее движения были легкими, уверенными, полными жизни, как до болезни матери. Она вновь превратилась в богиню – скорбящую, но не сломленную, блистательную даже в горе и смирении. Богиня сошла с лестницы, пожелала нам доброго утра и спросила, сообщила ли мне Бьюла печальную новость. «Генри умирает!» – пронеслось у меня в голове.

«Что, доктор Маартенс?..» – начал я.

Она резко оборвала меня: нет, печальное известие о ее матери. Внезапно я понял, что официально еще не уведомлен о трагическом исходе в Чикаго. Кровь бросилась мне в лицо, и я в сильнейшем смущении отвернулся. Нам уже приходилось лгать, и я чуть не выдал себя. Печально, но невозмутимо богиня продолжала повествование о телефонном звонке в полночь, о рыданиях сестры на другом конце провода, о последних мгновениях затянувшейся агонии. Бьюла, шумно вздохнув, сказала, что на все Божья воля и что она так и знала, и сменила тему.