Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 277 – Олдос Хаксли

Десять дней спустя таксист высадил меня у порога Маартенсов. Помню, как стоял, обливаясь холодным потом, и набирался мужества, чтобы позвонить в дверь. Ни дать ни взять напроказивший школьник, вызванный к директору. Моя первичная эйфория давно рассеялась, несколько последних дней перед отъездом и всю дорогу, показавшуюся мне бесконечной, я только и думал о своей несостоятельности. Сколько времени понадобится такому человеку, как Генри Маартенс, чтобы меня раскусить? Неделя? День? Да не больше часа. Он обольет меня презрением. Я стану посмешищем для всей лаборатории, и за ее пределами будет не лучше, а то и хуже. Маартенсы пригласили меня остановиться у них, пока не найду жилье. Какое неслыханное великодушие! И в то же время какая дьявольская жестокость! В строгой, высококультурной атмосфере их жилища я покажу свое истинное лицо – стеснительного, глупого, безнадежного провинциала. Однако директор ждал. Стиснув зубы, я нажал кнопку звонка. Дверь открыла древняя чернокожая прислуга из старомодной пьесы. Из тех, что родились еще до отмены рабства и сохранили преданность своей мисс Белинде. В этом достаточно банальном спектакле Бьюле досталась внушающая симпатию роль, и хотя она частенько переигрывала, я скоро понял, что эта женщина – не просто сокровище, а почти святая. Выслушав мои объяснения, она оглядела меня с ног до головы и, по-видимому, осталась довольна, поскольку в ту же минуту приняла меня под свое крылышко, точно давно пропавшего члена семьи, раскаявшегося блудного сына, который вернулся в отчий дом от свиного корыта с рожка́ми^[82].

«Пойду приготовлю вам сэндвич и большую чашку кофе, – решительно произнесла служанка и добавила: – Они все там».

С этими словами она открыла дверь и втолкнула меня в комнату. Я напрягся в ожидании директора и культурного шквала, но вместо этого вступил на сцену, которую лет пятнадцать спустя мог бы принять за пародию на братьев Маркс в минорном ключе. На диване в просторной, неприбранной гостиной лежал седовласый старик в рубахе с расстегнутым воротом, явно умирающий, на что указывали смертельно бледное лицо и тяжелое, свистящее дыхание. Рядом с диваном сидела в кресле-качалке самая красивая женщина из всех, кого мне когда-либо доводилось видеть. Ее левая рука покоилась у мужчины на лбу, а в правой она держала томик «Вселенной с плюралистической точки зрения» Уильяма Джеймса. На полу расположились двое детей: рыжеволосый мальчуган играл с заводным поездом, а девочка лет четырнадцати с длинными загорелыми ногами лежала на животе и писала красным карандашом стихи (я заметил строфы). Все были так поглощены своими занятиями – игрой, сочинением виршей, чтением или умиранием, что по меньшей мере полминуты мое присутствие оставалось незамеченным. Я кашлянул – безрезультатно, и еще раз. Мальчик поднял голову, одарил меня вежливой, но безразличной улыбкой и вернулся к игре. Помедлив еще секунд десять, я от безысходности сделал несколько шагов вглубь комнаты. Путь преграждала растянувшаяся на полу поэтесса. Я переступил через нее и пробормотал извинение. Девочка и ухом не повела, зато меня услышала чтица, которая подняла голову от Джеймса. Поверх книги блеснули глаза потрясающей голубизны.

«Вы насчет газовой плиты?» – спросила она.