Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 258 – Олдос Хаксли

— У вас болит голова? – спросила Беатриса, и ее заботливость, как всегда, приняла форму гнева. – Тогда вы просто должны лечь в постель, – продолжала она.

— Но мне так хорошо здесь.

— Нет, нет, я настаиваю. – Теперь материнская заботливость окончательно пробудилась в ней. Это была воинствующая нежность.

— Как вы жестоки! – жалобно сказал Барлеп, неохотно подымаясь с пола. Беатриса почувствовала угрызения совести.

— Я поглажу вам голову, когда вы ляжете, – обещала она. Теперь она сама жалела о той мягкой теплой тишине, о той безмолвной интимности, которые она так грубо нарушила своей вспышкой повелительной заботливости. Она оправдывала себя: головная боль возобновилась бы, если бы он не лег спать в ту самую минуту, когда наступило облегчение. И так далее.

Барлеп лежал в постели минут десять, когда Беатриса пришла исполнить свое обещание. На ней был зеленый халат, и ее желтые волосы были заплетены в длинную толстую косу, тяжело раскачивающуюся при каждом ее движении, как туго заплетенный хвост тяжеловоза на выставке.

— С косой на спине вам можно дать двенадцать лет, – сказал восхищенный Барлеп.

Беатриса беспокойно рассмеялась и присела на край кровати. Он взял в руки ее толстую косу.

— Очаровательно, – сказал он. – Так и хочется дернуть. – И он в шутку слегка потянул косу.

— Берегитесь, – пригрозила она. – Я тоже подергаю, невзирая на вашу головную боль. – И она схватила один из его темных локонов.

— Pax, pax!^[75] – взмолился он на языке школьников. – Я отпущу. Вот почему, – добавил он, – маленькие мальчики не любят драться с маленькими девочками: девочки гораздо более безжалостны и свирепы.

Беатриса снова рассмеялась. Наступило молчание. Беатриса сидела, затаив дыхание и внутренне вся трепеща, точно с тревогой ожидая чего-то.

— Голова болит? – спросила она.

— Побаливает.

Она протянула руку и прикоснулась к его лбу.

— У вас волшебная рука, – сказал он. Быстрым, неожиданным движением он перевернулся под одеялом на бок и положил голову на ее колени. – Вот так, – прошептал он и со вздохом облегчения закрыл глаза.

На миг Беатриса почувствовала смущение, почти испуг. Эта темноволосая голова у нее на коленях, твердая и тяжелая, показалась ей чужой и страшной. Ей пришлось подавить в себе легкую дрожь, прежде чем она смогла порадоваться детской доверчивости этого движения. Она начала поглаживать его лоб, поглаживать кожу, просвечивавшую сквозь темные кудри. Время шло. Снова мягкая теплая тишина окутала их, снова вернулась немая доверчивая близость. Ее заботливость больше не была властной – она была только нежной. Панцирь ее суровости как бы растоплялся – он растоплялся от этой теплой близости вместе со страхами, которые заставляли ее носить этот панцирь.

Барлеп снова вздохнул. Он погрузился в блаженную дремоту безвольной чувственности.

— Лучше? – нежным шепотом спросила она.

— Все еще побаливает у виска, – прошептал он в ответ. – Как раз над ухом. – И он переместил голову так, чтобы Беатрисе легко было достать до больного места, переместил ее так, чтобы его лицо прижалось к ее животу, к ее мягкому животу, который подымался от ее дыхания, который так тепло и податливо касался его лица.

Прикосновение его лица к ее телу снова вызвало у Беатрисы приступ страха. Ее плоть пугалась этой слишком большой физической близости. Но Барлеп не шевелился, он не делал никаких опасных движений, никаких попыток к более тесному сближению, и страх постепенно угас, и оставшаяся от него легкая дрожь только усиливала чудесную теплую нежность, сменившую страх. Она снова и снова проводила рукой по его волосам. Она чувствовала на своем животе теплоту его дыхания. Она слегка вздрагивала: ее счастье было полно страха и трепетного ожидания. Ее тело дрожало, но в то же время радовалось; боялось, но в то же время хотело узнать; отшатывалось, но от соприкосновения наполнялось теплом и даже, несмотря на весь свой страх, робким желанием.