Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 247 – Олдос Хаксли

Филип обедал один. Перед его тарелкой бутылка столового вина и графин с водой поддерживали открытую книгу. Он читал за едой, пережевывая пищу. Это была книга Бастиана «О мозге». Пожалуй, она не слишком современна, но более подходящей книги для вагонного чтения он не смог найти в библиотеке отца.

Доедая рыбу, он читал об одном ирландском джентльмене, страдавшем парафазией. Случай был настолько замечателен, что он отодвинул тарелку и, вынув записную книжку, немедленно сделал в ней запись. Доктор предложил пациенту прочесть вслух параграф из устава дублинского Тринити-колледжа. «Колледж имеет право экзаменовать или не экзаменовать по своему усмотрению каждого лиценциата до его принятия в колледж». Пациент прочел: «Ехал грек через раву раву ораву дордовить или Господи помилуй покореново меново мордокилица заживо бендила до мекарного какамбукара». Замечательно! – сказал себе Филип, переписывая последнее слово. Какой стиль! Какая величественная красота! Богатство и звучность первой фразы! «Ехал грек через раву раву ораву…» Он повторил ее про себя. «Я поставлю ее на титульном листе моего нового романа, – написал он. – Эпиграф: текст всей проповеди». Шекспир только упоминал о сказках, рассказанных глупцом, а тут глупец сам говорил, и более того – говорил, как Шекспир. «Последнее слово о жизни», – добавил он.

В «Квинс-холле» Толли начал с «Borborygmes sympho-niques»^[73] Эрика Сати. Филип нашел, что эта музыка забавна, но не слишком. Часть слушателей подбавила веселья, свистом и криками выражая свое неодобрение. Толли, иронически вежливый, раскланивался с более чем обычной грацией. Когда шум стих, он принялся за второй номер своей программы. Это была увертюра «Кориолан». Толли гордился своим ортодоксальным вкусом и умением исполнять любую вещь. «Но боже мой, – подумал Филип, слушая, – как плохо удается ему настоящая музыка! Впечатление такое, точно он стыдится эмоций Бетховена и просит за них извинения». К счастью, «Кориолана» не мог испортить даже Толли. Музыка оставалась героически прекрасной, трагической и величественной, несмотря на все его усилия.

Затихли последние звуки, в которых Бетховен выразил непобедимое величие человека и неизбежность, необходимость страдания. В антракте Филип заковылял в бар, чтобы покурить. Чья-то рука потянула его за рукав.

— Разоблаченный меломан! – произнес знакомый голос. Он обернулся и увидел Вилли Уивера, подмигивавшего с выражением одновременно благодушным, ласковым и глуповатым. – Что вы скажете о нашем современном Орфее?

— Если вы имеете в виду Толли, то я считаю, что за Бетховена ему нечего браться.

— Немножко слишком легок и фантастичен для торжественности старого Людвига? – спросил Вилли.

— Да, пожалуй, – улыбнулся Филип. – Это ниже его.

— Или значительно выше. Торжественность принадлежит допозитивистической эпохе. А Толли в высшей степени современен. Неужели он не понравился вам в этой вещице Сати? Или, – продолжал он, видя, что Филип презрительно пожимает плечами, – или вы считаете, что исполнение было недостаточно реалистичным? – И он закашлял, одобряя собственную остроту.

— Он почти так же современен, как гениальный ирландец, чьи творения я открыл сегодня вечером. – Филип вынул записную книжку и, объяснив, в чем дело, прочел вслух: – «Ехал грек через раву раву ораву…» – В конце страницы были его замечания, сделанные час тому назад: «Текст всей проповеди. Последнее слово о жизни». Он не прочел этого вслух. Сейчас он уже думал совершенно иначе. – Между торжественностью и стилем Сати – Толли такая же разница, – сказал он, – как между уставом Тринити-колледжа и этой какамбукарой.