Книга Аркадия, страница 59 – Эрин Дум

Я вдохнула теплый запах его кожи и волос.

— Это нечестно. Тут каждые пять минут появляется какая‐то новая, – пробурчала я, совершенно не заботясь, что это прозвучит по‐детски. – Ни минуты покоя.

Снова раздался его смех, низкий, мягкий. Я попыталась выпрямиться, уже признавая поражение, но он, не причиняя боли, удержал меня за затылок.

— Аркадия – это не человек, – тихо сказал он, улыбка исчезла с его лица. Я задумалась, что он имел в виду, но вдруг вспомнила.

— Et… in Arcadia ego, – неуверенно прошептала я.

Посмотрела на его ключицы, но при обычном свете надпись не различить. Ультрафиолетовая татуировка таилась на коже, словно скрытый узор, невидимое клеймо.

— Что это значит?

— Ты просила сказать, кто ты для меня. А не объяснить.

«Ну ты и козел…»

Я с раздражением посмотрела на него, понимая, что он обвел меня вокруг пальца. Андрас просиял, довольный. Только он смотрел на меня так, когда я злилась.

— Так нечестно!

— У меня слабость к грязным приемам, Зверушка.

Я чуть не подавилась собственной слюной. Должно быть, выглядела полной идиоткой, потому что он снова расхохотался.

— Придурок, – выругалась я, но без толку.

Обычно мой резкий, несносный характер отталкивал людей, но Андрас по какой‐то странной причине словно находил в этом удовольствие. Моя необузданность дразнила и необъяснимо завораживала его дерзкую душу, отражаясь во взгляде, как вспышка адреналина.

С ним мне хорошо, и мне это нравилось до безумия. Казалось, мы родились под одной звездой. Я и он. Две искры одного пожара. Две тени одной ночи.

— Ты когда‐нибудь расскажешь мне о себе? – тихо спросила я.

Его глаза потускнели, он медленно перевел взгляд на мои губы. На миг я испугалась, что задела его за живое. Я не знала, как переступить границу из сарказма и насмешек, за которой он прятался, – это непреодолимый барьер, далекое, недосягаемое царство, двери которого никто не мог открыть. И с горечью я поняла: он никогда не впустит меня в свой мир.

— Моя мать обожала Рождество, – прошептал он.

Сначала я подумала, что мне это послышалась. Но когда до меня дошел смысл сказанного, сердце бешено забилось. Я робко смотрела на него, надеясь, что он расскажет еще что‐нибудь.

— Она всегда ставила огромную елку, наша прислуга ждала этого целый год. Как бы они ни настаивали на том, чтобы помочь, она делала все сама. Они рассказывали мне, как зачарованно наблюдали за ней: она приносила лестницу, включала проигрыватель, и весь дом наполнялся волшебством.

Я слушала молча.

— Когда она умерла, отец больше не хотел ставить елку. Никто уже не сумел вернуть в дом прежнее сияние, никто. Все угасло вместе с ней. А я, ребенком, так отчаянно этого хотел, – его голос стих почти до шепота. – Я надеялся, что она оживет в огнях гирлянд. В этом тепле. Я мечтал однажды войти и снова увидеть то, что она так любила, чтобы хоть на миг ощутить то чувство семейного уюта, которое, наверное, знакомо каждому. И когда в тот вечер ты сделала это для меня, когда я увидел украшения, гирлянды и огни, как когда‐то было при маме, я…

Он не договорил, мое сердце сжалось от того, каким ранимым он казался в тот момент.

Я вспомнила его выражение тогда. Ту ослепительную улыбку. То, как он смотрел на меня… По коже побежали мурашки, дыхание перехватило. Мне до боли хотелось коснуться его, удостовериться, что это действительно он. Но я застыла в неловком молчании, боясь испортить этот момент.