Книга Фамильяр на мою голову! Книга 2, страница 21 – Надежда Мамаева

Правда, денег не было в кармане ни гроша, так что пришлось прогуляться пешком. Тридцать кварталов.

От художника я вышла, сжимая в руках готовую папку для ректора. Она была великолепна: пергамент высшего сорта, золотое тиснение, иллюстрации, которые двигались и превращались в объемные изображения. Мастер превзошел сам себя.

Вот только уносила я у разноглазого мага не только его работу, но и кое-какую информацию… А все потому, что, уже уходя, вдруг вспомнила о «Сплетнике», и, порывшись в сумке, достала найденный в отделе некромантии буклет, и решила кое-что уточнить, не сильно-то веря в успех. Но вдруг… Художник же не только с холстами дело имеет…

— Скажите, — спросила я, протягивая одно из первых изданий этого пасквиля, — вы не знаете случайно, где продают такую бумагу?

Разноглазый взял буклет, покрутил, поднес к свету и задумчиво протянул:

— Любопытно... Эта бумага уже лет пять как не выпускается. Тиснение, похоже, бракованное, отлито в столичной мануфактуре — вон вензель города проступает с краю…

— А ее адрес не подскажете?..

Мастер подсказал. И даже схему начертил. Вот по ней-то я и ориентировалась, плутая в заводском районе, где один ангар тянулся чуть ли не на целый квартал.

Ближе к вечеру я все же нашла нужный цех. Там я представилась молодой журналисткой, которая пишет о редких изданиях, и в доказательство одного из оных представила «Сплетник».

Мастер-бумагодел — уже немолодой мужчина, проработавший на мануфактуре почти полвека — с охотой отвечал на вопросы.

В ходе моего исследовательского интервью подтвердилось, что у моего листа, на котором отпечатан «Сплетник», и вправду была особенность тиснения: небольшой брак. Незнающему человеку даже и не понять, что было не так. Но маг-технолог ту партию на отгрузку не пустил, чтобы не порочить репутацию мануфактуры.

Как итог — списанную бумагу продали по уценке академии «ТАЛИСМАН».

— Значит, напрямую с мануфактуры отправили? — оживилась я. Вот это удача! — А нет акта, кто принял партию? Или выкинули уже?

— Вы, барышня, за кого нас держите! У нас для налоговиков все документы по сотне лет хранятся. Вдруг проверка какая хочет подловить? А мы в харизму им как — на! Держите все бумаги! — покручивая усы, раскидистые, пышные, как у хруща, ответил мастер.

А спустя четверть часа моих просьб, молящих взглядов и душещипательных историй даже пошел в архив и отыскал-таки заветный акт.

Правда, подпись на нем была такой размашисто-закорючистой, что фамилии убейся — не прочтешь. Но я этот автограф запомнила и душевно распрощалась с мастером, чтобы поспешить в вечерних весенних сумерках, одуряюще пахнувших сиренью, домой.

Ужин с мамой и ба прошел в удивительном тепле и тишине. Мы втроем сидели на кухне, пили чай с мятой, а бабуля (прячась в кулоне, но иногда высовывая из того свой огненный нос) рассказывала истории о том, как ее загробное житье-битье… по рогам демонов и тех, кто с Брунгильдой не согласен. Мариса смеялась — сквозь слезы порой, но смеялась.

— Мам, — сказала я, когда уже собиралась ложиться спать, а та сидела на краю моей постели. — Все будет хорошо. Папа вернется.

— Хотелось бы в это верить, но… нужно быть реалистами.

— Твой реализм попахивает пессимизмом, — фыркнула призрачная. — И вообще, я с вами, значит, всем кредиторам…