Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 84 – Ксения Соболева

— Когда это появилось? - спросила я.

— Перед рассветом.

— И вы не разбудили меня?

— Ты спала.

— Роман.

— Елизавета Андреевна.

— Не умничайте.

— Ты впервые за ночь спала спокойно.

— И что? Секретное послание отца могло подождать, пока я высплюсь?

— Оно подождало десять лет. Ещё час выдержало.

Я открыла рот. Закрыла. Ненавижу, когда аргументы против меня настолько сильные, что даже мой язык не сразу находит лазейку.

— Ладно. Но в следующий раз, когда в моей жизни будет появляться письмо из прошлого, будите сразу.

— Хорошо.

— Просто так согласились?

— Да.

— Подозрительно.

— Учусь.

Я уставилась на фразу «первый замок - кровь». Было в ней что-то неприятно физическое. Не метафора даже. После вчерашнего я вообще перестала верить в красивые метафоры. Если написано «кровь», значит, где-то обязательно понадобится кровь. Желательно моя, потому что у этой истории, судя по всему, сложились со мной токсичные отношения.

— Первый замок уже открыт, - сказала я. - Это из-за печати в изоляторе?

— Скорее всего.

— То есть моя кровь открыла первый замок.

— Да.

— А что за замок?

— Не знаю.

— Очень бодрит.

— Если пластина была ключом, она могла быть только указателем. Твоя кровь активировала скрытое сообщение в книге. Значит, книга была частью системы. Пластина, возможно, открывает вторую часть.

— Но пластину забрали.

— Да.

— И её забрали люди, которые уже знают, что первый замок открыт.

— Да.

— А второй замок - память.

Я произнесла это и сразу вспомнила вещество стирания памяти из аннотации к миру, старые разговоры Громова о ложных связях, лабораторию, детей, отца. Память в этой истории была не просто воспоминанием. Её можно было стирать, запирать, подделывать, прятать в книгах и, возможно, использовать как замок.

Громов чуть наклонился вперёд.

— Твой сон.

— Что сон?

— Отец сказал: не открывай ему дверь.

— И?

— Может быть вторым замком.

— Память?

— Да. Сон мог быть не просто сном. Возможно, книга открыла доступ к фрагменту, который он оставил в тебе.

Я медленно подняла глаза.

— В мне?

— В твоей памяти.

— Я не сейф.

— Для него, возможно, была.

Это было сказано без жестокости, но ударило всё равно. Я встала, подошла к окну, скрестила руки и посмотрела во двор. Утро было серым, влажным. В старом дворе стояли машины сопровождения, двое людей в гражданском курили у ворот, стараясь не выглядеть охраной, хотя получалось примерно как у медведей, которые надели очки и заявили, что они бухгалтеры. За стеной двора виднелись кирпичные корпуса промзоны и кусок мутного неба. Никакой нормальной жизни. Никакой моей кухни, кофейной чашки, ворчащего телефона, сообщений Дины. Только старый дом, связанный объект в кресле и мысль, что отец мог использовать мою память как тайник.

— Я хочу его ненавидеть, - сказала я тихо.

Громов не ответил сразу. Хорошо. Если бы он начал утешать, я бы, наверное, швырнула в него книгой, а потом жалела бы из-за редкости источника.

— Имеешь право, - сказал он.

— Он мог оставить мне письмо. Нормальное письмо. Маме. Мне. Кому угодно. Он мог объяснить. Хотя бы намекнуть. А вместо этого он спрятал пластину в книге, сообщение - на странице, возможно, что-то - в моей памяти. Как будто я не дочь, а многофакторная авторизация.

— Он пытался защитить тебя.

— Не надо.