Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 83 – Ксения Соболева

— Что это? - спросила я хрипло.

Голос оказался после сна чужим, сухим, ниже обычного. Очень хотелось, чтобы Громов ответил: «Ничего важного, просто старые чернила, ложитесь дальше, Елизавета Андреевна, сегодня никаких кровавых загадок по расписанию нет». Но я уже слишком хорошо знала этот жанр собственной жизни. Если на последней странице книги, которую кто-то вскрывал в моей квартире, проступает фраза с моим детским прозвищем и прозвищем Громова, это не милое совпадение. Это приглашение в подвал с табличкой «разумным людям не входить».

— Сообщение, - сказал он.

— Спасибо. Сразу стало понятно. Я думала, это рецепт сырников.

Он посмотрел на меня поверх книги.

— Ты проснулась злой.

— А как ещё должна проснуться женщина, которая заснула в чужом доме под охраной, после морока с мёртвыми детьми, а утром обнаружила, что её отец, возможно, оставил ей послание в стиле «если ты это читаешь, значит, всё стало ещё хуже»?

— Живой.

— Что?

— Злой - значит живой.

— Вы вчера уже говорили что-то похожее.

— Не изменил мнение.

Я откинула одеяло. Холодный пол мгновенно отрезвил лучше любых капель Савельева. Голова болела глухо, как после плохого алкоголя, хотя единственным напитком ночи были мерзкие успокоительные с привкусом земли и смерти. Барсик прыгнул на подоконник и начал умываться с таким видом, будто всё происходящее ниже его достоинства. Я поправила кофту, пригладила волосы, что было бесполезно, и подошла к Громову. Браслет на руке мягко светился белым. Связь спокойна. Прекрасно. Даже древний контур с утра чувствовал себя лучше меня.

— Покажите.

Он протянул книгу, но не выпустил сразу.

— Не трогай страницу пальцами.

— Почему?

— Чернила могут реагировать на тепло.

— А вы как держали?

— За край.

— Конечно. У вас, видимо, отдельный курс был: «Как обращаться с тайными сообщениями пропавших отцов до завтрака».

— Примерно.

Я взяла книгу осторожно, за обложку, и села на край кровати, чтобы не уронить. Последняя страница, ещё вчера пустая, теперь была исписана тонкими неровными строками. Не полностью. Только несколько фраз. Буквы казались не написанными чернилами, а проступившими изнутри бумаги, словно книга долго хранила их под кожей и наконец решила показать. Почерк был отцовский. Я узнала его сразу. Это было самое страшное. Можно сомневаться в смысле, в происхождении, в том, жив ли человек, оставивший послание, но почерк ударил без всяких «возможно». Те же вытянутые буквы, тот же резкий наклон, та же привычка соединять «л» и «и» так, что учительница в школе однажды сказала: «У вашего папы почерк врача, который пошёл в разведчики». Я тогда смеялась. Сейчас нет.

Ниже первой строки было ещё:

Не верь тому, кто придёт с моим ключом. Ключ больше не у меня. Если пластина исчезла, ищи не пластину, а то, что она открывала. Первый замок - кровь. Второй - память. Третий - зверь. Не позволяй Грому выбирать вместо тебя. Не позволяй Бюро выбирать за тебя.

Я прочитала один раз. Потом второй. На третий буквы начали плыть.

— Это он, - сказала я.

Громов молчал.

— Это точно он. Почерк его.

— Я знаю.

— Вы видели его почерк?

— Да.

— В документах?

— И в записках.

Почему-то слово «записки» кольнуло. Как будто у отца была отдельная жизнь, где он писал записки Громову, встречался с ним, занимался опасными делами, говорил обо мне, а дома просто исчезал в командировках и забывал купить хлеб. Неприятная ревность к прошлому, в котором меня не было. И к человеку напротив, который теперь знал об отце то, чего не знала я.