Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 108 – Ксения Соболева

После разговора с мамой внутри меня будто открыли старый шкаф, который много лет стоял в тёмном углу сознания, и теперь из него выпадало всё подряд: запах её духов в ту ночь, когда отец пришёл домой поздно; холод линолеума под босыми ногами; щель между дверью и косяком кухни; игрушечный кот у меня в руках; папин голос, слишком тихий и слишком взрослый для того, чтобы ребёнок мог понять; фраза «Лиса забудет»; мамин шёпот: «А если она потом не простит?»; и ответ отца, от которого меня до сих пор выворачивало сильнее, чем от всех кровяных мороков: «Пусть не простит. Главное, чтобы жила». Память возвращалась не плавно, не как хороший фильм, который перематывают к нужной сцене, а рваными осколками, каждый из которых царапал изнутри. Я могла чистить кружку на кухне и вдруг вспомнить, что отец когда-то держал мою ладонь над такой же кружкой с горячим чаем, учил греться после зимней прогулки. Могла услышать шаги Луки по лестнице и на секунду оказаться в старой квартире, где прислушивалась к шагам отца. Могла посмотреть на Громова, стоящего у окна, и вдруг увидеть рядом с ним отца на той фотографии: два мужчины, две разные угрозы, два человека, решивших, что правда важнее спокойной жизни. И мне хотелось спросить у обоих: а кто разрешал вам платить за эту правду моей жизнью?

Марта действительно взялась за мою память мягче, чем кто-либо из них мог бы. У неё вообще была удивительная способность делать страшное бытовым, не уменьшая его. Она не усаживала меня в центре комнаты под руны, не шептала древние слова, не требовала закрыть глаза и «пойти навстречу образу отца». Вместо этого она дала мне нормальный обед, поставила рядом Барсика, принесла старую коробку с разными предметами из дома стаи и сказала: «Смотри. Если что-то зацепит, говори. Если не зацепит, тоже хорошо». В коробке были фотографии, жетоны, старая связка ключей, выцветшие пропуска, кусок красной ткани, несколько металлических пластин, не похожих на ту, что забрали из моей книги, и маленькая деревянная фигурка волка с отломанным ухом. Я перебирала всё это медленно, чувствуя себя не следователем, а человеком, который трогает чужие кости и пытается понять, какая из них отзовётся собственной болью. Громов сидел в той же комнате, у окна, потому что расстояние, браслет, связь и все прочие радости новой жизни, но не вмешивался. Это, кстати, было самым удивительным. Он действительно молчал. Не комментировал, не подсказывал, не забирал предметы из рук со словами «лучше я». Просто сидел, пил отвратительную настойку Савельева, морщился так, будто лекарство оскорбило его род до седьмого колена, и смотрел то на двор, то на меня.

Пару раз память возвращалась. Один раз - от старого пропуска с эмблемой архивного отдела Бюро. Я вспомнила мужчину в нашем коридоре. Не лицо, нет. Лицо память всё ещё не давала. Но голос. Низкий, бархатный, почти ласковый. Он спрашивал у мамы: «Девочка слышала?» Мама отвечала: «Она спит». А он говорил: «Дети редко спят, когда взрослые врут». Тогда я, маленькая, действительно стояла за дверью и держала игрушечного кота так сильно, что у него потом оторвался хвост. Второй раз память откликнулась на металлическую пластину. Я увидела отца за своим столом. Он что-то чертил на обратной стороне моего школьного рисунка, очень быстро, тонким карандашом. Когда я вошла, он перевернул лист и улыбнулся так, будто ничего не происходит. «Это секретная карта для рыжей кошки», - сказал он. «А кошка настоящая?» - спросила я. «Когда-нибудь будет», - ответил он. И теперь, сидя в старом доме стаи, я поняла, что рисунок с рыжей кошкой мог быть не просто рисунком, который он носил в бумажнике. На обратной стороне могла быть схема. Или часть схемы. Или второй ключ. Или ещё одна мерзкая взрослая тайна, спрятанная под детской линией кривого домика и кошки размером с лошадь.