Книга Полуночные ведьмы, страница 110 – Элизабет Бекер

В Вирджинии Элен старалась находить радость в мелочах, загружать голову работой и не думать о семье, Томасе, обо всем, что она видела и пережила за последние десять лет.

— Прошу прощения, – донесся до нее мягкий мужской голос. Элен узнала акцент: так говорили люди в горах, словно немного запинаясь и едва шевеля губами. Она жила тут уже около двух лет и только сейчас начала полностью понимать диалект горцев.

Мужчина был молод. Элен исполнилось двадцать пять, а ему на вид было немногим больше, максимум тридцать; гладко выбритое лицо, что необычно для этих мест, аккуратная стрижка и отглаженная одежда, будто он нарядился к воскресной службе, а не в клинику пришел. Раньше Элен этого молодого человека не видела. Она знала всех постоянных клиентов, в основном пожилых людей с сердечными или легочными проблемами или военных с последствиями ранений и травм.

Посетитель был высоким и широкоплечим, и у него не было нездорового алкогольного румянца, как у многих ребят, вернувшихся с войны. Но он опирался на трость.

— Вы пришли записаться на прием? – спросила она.

— Я… – Парень помялся в дверях, потом шагнул вперед, и порыв ветра захлопнул за ним дверь. – Вообще-то я пришел увидеть вас.

Элен напряглась. Узнав, что она не монахиня, некоторые начинали флиртовать и откровенно домогаться ее. А бывало и хуже, если посетители узнавали, что она француженка: ее с неприкрытой злобой обвиняли в сотрудничестве с фашистами. Она не пыталась защищаться, не пускалась в оправдания и объяснения, что во время войны рисковала жизнью, помогая Сопротивлению по мере сил, передавая медикаменты в подземные больницы, помогая раненым, оказавшимся в ловушке за линией фронта. Она не рассказывала обвиняющим, что ее мать и дед пожертвовали жизнью в борьбе со злом, а дядья вернулись из немецких лагерей искалеченными инвалидами.

Она не видела смысла разубеждать тех, кто ее порицал.

— Я был здесь недавно, – продолжил мужчина, – с бронхитом.

Элен внимательно посмотрела на него, тело ее было напряжено, нервы натянулись до предела. Сколько бы лет ни прошло в мире и покое, вдали от дома в оккупированной Франции, но в мышечной памяти на уровне подсознания оставалось тревожное ожидание, страх, что ее найдут, выведут во двор и расстреляют, как и многих других.

— Вы меня не лечили, – с прежней мягкостью сказал мужчина, – но я вас видел. И решил вернуться. Меня зовут Джон. Джон Уинстон.

Глаза у него были добрыми, но Элен достаточно повидала мужчин, сбрасывающих показную человечность, как зимнее пальто, которое можно снимать и надевать, когда им удобно.

— Простите. Кажется, я вас испугал. – Он сделал шаг обратно к двери. – Я могу уйти. Мне не стоило приходить.

Элен стало немного легче. Незнакомец вел себя необычно: не занимал собой пространство, напротив, отходил в сторону, уступая.

— Нет, все в порядке, – сказала она официальным тоном. Если ему нужна помощь, профессиональный долг велит принять пациента. – Чем я могу вам помочь?

Он взялся за ручку двери и через стекло выглянул на парковку, словно представляя будущее, в котором просто уйдет и возможность иного развития событий прервется в самом начале. Элен на мгновение тоже это увидела, будто перед ней закрылось окно. Несколько лет назад она приняла как данность, что ее ждет тихая жизнь, посвященная истинному предназначению. Она не заслуживала ни радости, ни любви, ни красоты этого мира, потому что выжила. А ее семья погибла. Как и Томас, и многие другие мальчики вроде него. Маму Ирен замучили в том же концлагере, что и отца Элен вместе с миллионами евреев. И неважно, что подруга не осуждала ее и что они крепко сдружились в последние ужасные месяцы оккупации, когда на Руан летели бесчисленные бомбы, все вокруг взрывалось и горело, а больницу переполняли раненые местные жители.