Книга Не будите во мне... некромантку, страница 25 – Ника Калиновская

Подошёл к стойке. Корчмарь — широкий, с зализанными волосами и явно прикидывавший, сколько с меня можно содрать, беззубо улыбнулся. Я же спросил без лишних прелюдий:

— Когда следующий дилижанс на Залесье?

Тишина в таверне стала чуть глуше. Кто-то кашлянул, кто-то хмыкнул, а один тип у стены даже откровенно прыснул.

Владелец таверны смерил меня задумчивым взглядом, будто решал, всерьёз ли я или просто с приветом. Но прежде чем он успел что-то сказать, я звякнул на стойке двумя медяками. Не то чтобы большая сумма, но для этих краёв — почти аванс за дружелюбие.

Корчмарь размяк, налил мне кружку кваса — чуть больше половины, но я и на том спасибо — и, понизив голос, заговорщически наклонился ко мне:

— В Залесье, мил-человек, дилижансы не ездят. Только телеги. И то — с товаром, да с покупками. Никому в здравом уме туда не надо. Если хочешь добраться, лучше встань у угла с рынком возле лавки с сушёной рыбой. Крестьяне из Залесья туда по пятницам приезжают — закупиться. К обеду, может, кто и поедет обратно. Авось, подбросят, если не испугаешь.

— Испугаю? — приподнял бровь.

— У тебя на морде написано, что ты не местный, — хмыкнул мой собеседник. — А там этого не любят. Там своих... берегут.

Звучало это всё менее и менее радужно. Я допил квас, отставил кружку и вышел обратно на прохладный воздух. Что ж, рынок, говорите? Сушёная рыба? Найдём. Авось, не сожрут по дороге.

Хотя зная свою удачу...

Рынок в Ручейках оказался именно таким, как я и ожидал: шумным, пахнущим рыбой, потом и чем-то неуловимо кислым, будто кто-то разлил квас и забыл утереть. Лавка с сушёной рыбой нашлась быстро — её выдавала не столько вывеска, сколько стойкий аромат, который, кажется, пропитал даже брусчатку вокруг. Я пристроился у покосившегося столба неподалёку, стараясь не слишком выделяться среди местных. Моя одежда, конечно, не кричала «перед вами столичный инквизитор», но всё равно привлекала взгляды — то ли из-за непривычного для этих краёв лоска, то ли потому, что местные чуяли во мне чужака, как собаки чуют лису.

Ждать пришлось недолго. К обеду, как и обещал корчмарь, подкатила телега — скрипучая, с колесами, которые, кажется, держались на одном упрямстве. Возница, мужик с лицом, будто вырезанным из старого дуба, смерил меня взглядом, в котором было всё: от подозрения до лёгкой насмешки. Я назвал пункт назначения, звякнул монетами — на этот раз серебром, чтобы не тратить время на споры, — и он, буркнув что-то про «городских, которым неймётся», кивнул на задок телеги. Там уже громоздились мешки с репой, корзины с какими-то травами и пара подозрительно шевелящихся ящиков. Я не стал уточнять, что в них, — не хотелось начинать поездку с лишних вопросов.

Дорога до Залесья тянулась медленно, как допрос упрямого свидетеля. Телега подпрыгивала на каждой кочке, а возница молчал так упорно, будто я ему должен был не серебро, а извинения за всё существование инквизиции. Пейзаж вокруг не радовал: болотистые низины, где туман стелился так низко, что казалось, будто земля дышит сырой дымкой, чередовались с редкими перелесками, где деревья выглядели так, словно их кто-то проклял ещё при сотворении мира. Пару раз я замечал в стороне тени — то ли звери, то ли что-то похуже, но телега катила дальше, и я решил не нагнетать.