Книга Интересы короны, страница 90 – Юлия Арниева

Признать поражение оказалось труднее, чем я думала, поэтому к Греггу в Лаймхаус я ехала, как идут покупать чужой хлеб, когда свой ещё не испёкся. Десятифунтовая голова лучшего тростникового сахара, серовато-белая, завёрнутая в плотную синюю бумагу с выжженным клеймом «Д. Г. сыновья», обошлась мне в одиннадцать шиллингов. Я расплатилась и мысленно скрипнула зубами: одиннадцать шиллингов за то, что у меня самой скоро должно было стоить по два пенса за фунт.

На следующее утро в солодовне эта синяя бумага была содрана, а сама голова оказалась под молотком. Барнс, заглянувший на шум, только хмыкнул, заявив, что «миледи лупит сахар, как мясо, любо-дорого посмотреть». Когда обломки, наконец, растворились в горячей воде и сироп закипел, я влила в него взбитые белки — по два на каждую кварту. Миссис Пратт только крестилась, глядя, как на поверхность всплывает грязно-серая пена. Этот белок вытягивал из тростникового сахара пыль, остатки жмыха и сажу — всё то, что оседает в нём на колониальных заводах.

Мы снимали пену шумовкой, пока жидкость не посветлела. Последнюю фильтрацию я делала через костяной уголь, который с боем выторговала у аптекаря на Чипсайде. Тот долго шипел, что «эта вещь не для домашних опытов, а для серьёзной химии», но в итоге уступил полфунта.

Сироп в итоге получился цвета бледного янтаря, не кристальной прозрачности, но чистый. Едва он остыл, пришло время персиков. Их Дик привёз из Кента, отыскав небольшую оранжерею мистера Уитли близ Дартфорда. За пять гиней тот отгрузил корзину отборных плодов: шестьдесят две штуки, аккуратно переложенные лавровыми листьями. Привезли их к утру, ещё хранящими ночную прохладу, и мы с Мэри тут же принялись за дело.

Работа в солодовне закипела сразу в четыре руки. Персики ошпаривали в кипятке секунд по десять — этого хватало, чтобы кожица сходила одним движением, а мякоть оставалась плотной. Мы половинили их, удаляли косточки и выкладывали на чистое холщовое полотно. Мэри работала так, словно от каждого персика зависела её жизнь, и к полудню перед нами лежало сто двадцать четыре безупречных золотистых половинки.

Их тут же стали укладывать в банки, по шесть-семь штук в каждую. Заливали горячим сиропом, оставляя дюйм воздуха под горловиной, после чего я лично вбивала размягчённые в кипятке пробки. Сверху слой воска со смолой по рецепту Морриса, и вот уже готовая партия перекочевала в большой медный чан на кухне. Дно которого мы выстлали сеном, чтобы стекло не билось о медь, и начали медленно нагревать воду.

Тут-то и произошло то, чего я боялась больше всего.

Я держала под рукой большой термометр Долланда — единственный из лондонских приборов, который я считала честным. Вела температуру вверх мучительно медленно, через каждые двадцать минут добавляя в чан горячую воду из чайника. Сто восемьдесят градусов по Фаренгейту. Сто девяносто. Двести. Двести десять.

И тогда раздался тот самый звонкий щелчок.

— Ох! — вскрикнула Мэри.

Через секунду в чане расплылось мутное янтарное облако. Одна из бутылей не выдержала. Я успела только подумать «не лопнули бы остальные», как раздался второй удар — еще одна бутыль раскололась пополам.

Я зажмурилась. Тринадцать осталось из пятнадцати. Тринадцать. Чёртова дюжина, которая в моей прошлой жизни была суеверием, а в этой обернулась чистой статистикой производства.