Книга Месть сама тебя найдёт, предатель, страница 39 – Лиза Гамаус

— Дом… хорошо. Но 60 % — это грабёж!

— Это цена за то, что я не отправлю тебя туда, где ты окажешься без этих 40 %. Цена за возможность начать всё сначала. Где-нибудь очень далеко. — Я делаю паузу. — И, Прохор. Коллекция. Она теперь принадлежит человеку, который ценит её больше, чем ты когда-либо мог понять. Не пытайся что-то вернуть или оспорить. Это не та война, которую ты можешь выиграть.

Я встаю, оставив документы на столе.

— Мои юристы свяжутся с твоими. Подпиши. И исчезни из моей жизни.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к выходу. Спиной чувствую его взгляд — тяжёлый, полный осознания полного и окончательного краха.

За дверью меня ждёт Тимофей, прислонившись к стене. Молча берёт меня под руку, и мы выходим на осенний воздух.

— Всё? — тихо спрашивает он, когда мы садимся в машину.

— Всё, — отвечаю я, глядя на музейные стены в окне. Я не ощущаю триумфа, а тихое, щемящее освобождение. Как будто с плеч скинули невидимую, но невыносимо тяжёлую мантию, которую носила двадцать лет.

Победа не в том, что я отняла у него дом и деньги. Победа в том, что я наконец-то перестала бояться. И в том, что, уходя, я не оглянулась. Ни разу.

ГЛАВА 20.ЭПИЛОГ. ТРИ ГОДА СПУСТЯ

Осень в лесу теперь моё любимое время года. Она больше не пахнет страхом, а пахнет дымом из трубы, печёными яблоками и влажной хвоей. Тимофей-младший, наш Тимка, спит в коляске на террасе, закутанный в шерстяной плед. Ему всего четыре месяца, но у него уже серьёзный, изучающий взгляд — точь-в-точь как у отца. Я часто ловлю себя на мысли, что смотрю на него и не верю своему счастью. Оно не бьёт в литавры. Оно тихое, глубокое, как вода в нашем озере.

Я даже не знаю, как так получилось, что я успела сесть в последний вагон. С малышом. Мы точно этого не планировали.

Дом почти не изменился. Только в гостиной теперь огромный, низкий диван, на котором мы все втроем можем уместиться, и стеллаж с детскими книжками, которые постоянно покупает Тим. Они стоят рядом со взрослыми томами по искусству.

Свадьба наша была тихой. Только самые близкие: мои всё понимающие и принимающие любимые родители, Надежда и Артём в качестве свидетелей, Зоя и сестра Тимофея Майя, которая прилетела из Швейцарии. Она весь вечер с удивлением и надеждой смотрела на брата, будто видя его впервые — не согбенного под тяжестью прошлого, а легкого.

Его прошлое — это отдельная история. Как-нибудь в другой раз расскажу.

Вероника не приехала. К моему сожалению, сёстры поссорились. Возможно, я смогу их помирить, но пока не получается.

Тогда, за свадебным ужином, Тимофей поднял тост и вместо слов подал мне тяжёлый футляр из чёрного дерева. В нём лежала не одна камея. В нём лежали все, а «»Свит Догги» сверкала своим александритом в центре, как сердце коллекции.

Если бы она могла себе представить, Великая Княгиня Ксения Александровна, что её коллекция подарит мне столько, пусть выстраданного, но счастья. Ведь мои перемены начались именно с неё.

— Это твоё, — сказал Тимофей просто. — Всегда было. Теперь официально.

Я не могла говорить. Я просто плакала, держа в руках этот футляр, чувствуя вес не камней, а десяти лет своей жизни, которые вернулись ко мне, но уже без боли.

И вот сегодня, глядя на спящего сына и на мужа, который у камина что-то чертит в своём блокноте (он теперь финансирует небольшие арт-резиденции и программы реабилитации), я задаю тот самый вопрос, что зрел во мне все эти месяцы.