Онлайн книга «Клятва Хана»
|
Баянчур кивнул. Он хотел добавить ещё что-то, но послышался тихий звук — шаги по утоптанному снегу и шелест лёгкой ткани. Каган выглянул за полог — к шатру шла Басар, опустив голову. В руках — деревянная плошка с густым отваром и сушёными кореньями, лежащими поверх крышки. Баянчур кивнул Кюль-Барысу, безмолвно прося присмотреть за женой, а сам вышел за порог. — Каган, — промолвила Басар мягко, едва увидев его. Голос, как шёлк. — Я слышала… твоя хатун… Я принесла корень женьшеня. Из моих запасов. Я молилась, чтобы Небо дало ей силу. Баянчур не двигался. Только смотрел — на её длинные ресницы, что часто моргали, будто она сдерживала слёзы, на склонённую голову. Внутри всё бурлило от желания схватить её за горло, но пальцы остались сцеплены за спиной. — Благодарю, Басар, — ровно сказал он. Она осмелела, подняла взгляд. Лёгкая улыбка дрогнула в уголке губ. — Я всегда уважала твою жену, Каган. Она сильная и мудрая. Настоящая хатун. — Басар шагнула ближе и понизила голос. — Этот настой я сделала сама. Он помогает при отравлении… ну, я слышала, что люди шепчут, будто твою жену отравили… Он взял плошку из её рук. Их пальцы соприкоснулись — она вздрогнула, но не отстранилась. — Иди, Басар, — сказал он глухо. — Отдохни. Завтра поговорим. Она поклонилась — плавно, легко, точно степная кошка, что мягко ступает рядом с костром. Развернулась и скользнула прочь, чуть покачивая бёдрами. Баянчур смотрел ей вслед. Плошка чуть подрагивала в его руке. Внутри всё кипело, под рёбрами что-то рвалось наружу — но сдерживала одна мысль. Мысль о Ли Юн. О том, как она умела молчать и ждать, слушать и смотреть. Ему стоило поучиться у жены терпению и хитрости. Он вспомнил послание наставницы, что вырастила Ли Юн: «Змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом — раздавишь пяткой». Он посмотрел на плошку в своей руке так, будто она кишела червями. Потом шагнул за шатёр — туда, где горел костёр для охраны. Присел на корточки и вылил густой отвар в пламя. Затем швырнул коренья и плошку следом в огонь. Вернувшись в шатёр, он отпустил Кюль-Барыса по делам и, подойдя к Ли Юн, шепнул ей в полутьме: — Клянусь, я раздавлю их всех. Ночью третьего дня, после того как он влил отвар, пальцы жены чуть шевельнулись. Сначала так слабо, что он подумал — померещилось. Потом ещё раз. Он наклонился — так низко, что лоб почти коснулся её щеки. — Ли Юн, — шепнул он. — Слышишь меня? Я здесь. Слышишь? Её ресницы дрогнули. Сухие губы чуть разомкнулись. И голос — хриплый: — … холодно… Он тут же откинул край шкуры, выудил её руку и накрыл её ладонью свои губы. Дышал в неё тёплым дыханием: — Я здесь, слышишь? Здесь. Не уходи. Она слабо дёрнулась, будто хотела сказать ещё что-то, но тяжёлое дыхание снова сорвалось хрипом, и она закашлялась. Баянчур схватил плошку с отваром, что оставила Ашлик. Поднял жене голову, поднёс к губам — и на этот раз она сделала пару глотков, судорожно глотая горький настой. Он принёс ещё шкур, набросив их на жену, сбросил халат и прижался к ней кожа к коже, согревая теплом своего тела. Опустил лоб к её виску и замер, ловя каждый её вздох. И только когда услышал её тихое, мирное посапывание, Баянчур впервые за эти долгие три дня позволил себе вздохнуть полной грудью. |