Книга Клятва Хана, страница 100 – Наташа Айверс

— Вон. Все. — сказал он глухо.

Шаман поклонился так низко, что клык медведя на загривке качнулся. Иркеш-Тамга ушёл, не оборачиваясь — он шёл звать дух предков, просить у Тенгри силы для больной. Ашлик метнулась следом, подталкивая шаманов и лекарей прочь. Таскиль остался снаружи, у самого выхода, спиной к шатру, охраняя порог. Ашлик, выходя последней, коснулась его руки, и он взглянул на неё. Она кивнула и встала рядом, готовая, если понадобится, вернуться в шатёр.

Когда последний мех у входа опустился, отделяя их от ставки, Баянчур сел — прямо на ковёр из козьих шкур. Осторожно приподнял Ли Юн с ложа и притянул к груди. Её тело было обмякшим, но лёгким одновременно. Он уткнулся лицом в её волосы, холодные, пахнущие травами, дымом очага и ей одной присущим запахом.

Плечи кагана вздрогнули. Не от рыданий — от ярости, что прожигала изнутри сильнее всякого яда.

— Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. Не смей… — его губы шевелились у её виска. Голос царапал горло. — Не оставляй меня, когда мы только нашли друг друга…

Он уложил её обратно на меха, бережно, как ребёнка. Коснулся губами её обескровленных губ, а затем выпрямился, шагнул к выходу и резко откинул тяжёлый мех.

На пороге стояли бледный Таскиль и Ашлик с красными глазами. Баянчур махнул рукой, и Ашлик скользнула внутрь, чтобы быть рядом и присматривать за Ли Юн в его отсутствие. Таскилю он жестом велел оставаться на пороге и охранять вход, а сам рванул в тёмную морозную степь.

За шатрами уже собирались воины — те, кто спит вполглаза и ест в седле, кто готов умереть за род и кагана. Те, кто чтит человека, а не пустой титул или заслуги предков.

Он остановился среди них — и закричал. Как медведь, которому стрелой прошили сердце. Глухо, надсадно — так, что один молодой жеребец на коновязи взвился и рванул повод. Крик разнёсся над ночной ставкой — сорвал воронов с верхушек юрт, пробудил в сердцах людей древний страх.

Крик кагана стих, но воздух ещё долго звенел от него. Баянчур стоял, тяжело дыша, окружённый молчаливым кругом воинов. Морозный ветер хлестал по щекам, срывая с плеч тяжёлые зимние плащи. Никто не смел шевельнуться — кроме Толуна, шагнувшего за его левое плечо.

— Будите всех. Кто спит — поднять. — Голос кагана хрипел.

Воин с мехом марала на плечах кивнул и сорвался бегом. Следом ещё двое. Они знали: если хоть кто-то из подозреваемых уйдёт — с них снимут шкуру.

— Шатры купцов, советников, лекарей… Всех. Перевернуть. Торговые сумы — на снег. Всё проверить. Любые травы, снадобья — на допрос. Выполнять.

Талый весенний снег под ногами покраснел быстрее, чем стих приказ кагана. Молодой торговец из согдийских гостей — тот самый, что продавал горькие сушёные корешки шаманам на снадобья, — вывалился из шатра босиком, запутавшись в шёлковом халате. Его вытащили за волосы. Под кроватью нашли мешочек с вонючим порошком — он лип к рукам, горчил на языке. Торговец кричал, что зелье нужно для его мужской силы — но его никто не стал слушать. Руки ему связали и потащили за ограду шатров. Там, у чёрного шеста, уже слышались вскрики — допрашивали и пороли тех, у кого нашли неизвестные травы и коренья.

К утру ставка превратилась в перевёрнутый гудящий улей. На границах стояли дозоры: каждый, кто пытался сбежать, возвращался — волоком и связанным, если вздумал сопротивляться. Трясли даже кочевников, что недавно пришли с южных пастбищ с караванами соли и козьих шкур. Трясли старух и девок, охотников и знать, шаманов и лекарей. Никто не дерзнул возразить — кроме советников, что шумно вопили и грозили карами воинам. Но стоило в поле зрения появиться кагану Баянчуру с почерневшим лицом, как они все разом дружно замолкали.