Книга Белокурый. Король холмов, страница 254 – Илона Якимова

Но у Босуэлла была своя политика и свои клятвы верности, он подсчитал расходы за последний месяц, вздохнул и с недоумением понял, что ему нечем платить даже той горстке людей, что последовала за ним в изгнание. Это было новое чувство в его жизни. Не то, чтобы графа волновало, что они станут есть — скорей, то, кому они, оголодав, могут за небольшую мзду предать его самого… И они смотрели на него выжидающе, когда граф велел им собраться в его покоях — от телохранителя до гонца — ибо и не думали, о чем пойдет речь. Его милость был немногословен:

— Вы вольны продать свой меч, кому пожелаете — я не могу удержать вас, нечем. Но тот, кто попытается продать не свой меч, а мои тайны — умрет.

Хэмиш МакГиллан и Хэмиш Молот Тернбулл, Том Белл Тетива, Джон Прингл, Алан Хепберн Бинстон, Майк Бэлфур, Пэдди Хепберн Щеколда, мальчишка Роберт Бернс… вот он, анклав шотландского приграничного рейдерства в Республике дожей. Его малая свора порядком износилась и исхудала за полгода европейских кочевий.

Ни в одном лице не отразилось и тени сомнения. Отвечал за всех обычно молчаливый Молот:

— Мы присягнули, — сказал он, — там, в Лиддесдейле. И мы — ваши, лэрд, а вы — наш, до последнего вздоха. И нечего тут об этом.

Он проводил дни, слоняясь по городу, ибо иных занятий не было вовсе. Даже завел себе нестыдную кобылку, которая проедала больше, чем граф на ней гарцевал. Лошадей в Венеции была тьма, но наиболее изощренные хозяева почему-то красили их в желтый цвет, подражая масти константинопольских коней на Сан-Марко. Он посетил все острова лагуны, и Молот мучительно зеленел, сидя на корме лодки, но отказывался покинуть лэрда — сугубо сухопутного гиганта неистово укачивало. Пока Молот блевал, перегнувшись через борт, ударной волной раскачивая утлое суденышко, Белокурый как ни в чем не бывало балагурил с рыбаками, рассматривая свежий улов… ему и в голову не могло прийти, что глубины моря скрывают подобных тварей. Но здешняя еда — уж на что граф был неприхотлив — совершенно невозможна: вареное тесто с подливками, мясо встречалось редко и только на столах богачей, прочее население жрало рыбу, словно в вечную постную пятницу, но под конец и он сам начал находить в этом вкус. Местный говор, текучий и влажный, поначалу раздражал, как фальшивая нота — он привык к тосканскому наречию. Босуэлл сначала прожил пару месяцев во Флоренции, куда привели его переводные письма парижских Гонди, но откуда убрался, не пожелав, чтобы родственники супруги французского дофина донесли до сведения Франциска Валуа о его местонахождении. Не то, чтобы Франциску, кроме его прекрасной персоны, было нечем теперь заняться, но лучше предусмотреть наибольшее число нелепых случайностей. В Падуе граф посетил несколько лекций университета, с любопытством пронаблюдав публичное разъятие трупа какого-то вора — до сей поры он видел человеческие внутренности только мельком, вываливающимися из ран. В Виченце побывал на проповеди в протестантской общине, и некоторые положения из озвученных показались ему весьма и весьма здравыми. Но обосновался все-таки именно в Венеции, где горький черный цвет его обычного костюма резко контрастировал с общим ощущением вечного праздника.

Немытые тела в нестираных джеках смердели ужасно, и граф загонял своих ребят в тинистый канал возле дома, как есть, в тряпках, или попросту, рассердясь, скидывал с гондолы в воду — но тут уж приходилось скоренько их вытаскивать, ибо свита его умела плавать не больше, чем мельничные жернова. Молот ворчал, что сроду не мылся так часто, как в этой вонючей стране. Сам Патрик, позадыхавшись в дублете, носил пристойный костюм лишь изредка, большей частью прохлаждаясь в рубахе и тартане Гордонов, что неизменно глубоко шокировало новоиспеченную леди Харвел. Нипочем не сказать было, что-то — Дивный граф, кузен короля Джеймса, некогда один из самых изысканных вельмож шотландского двора. Но его всегда мало заботили приличия — и здесь не сильней, чем где бы то ни было. На ярком солнце черное полотно дублета выцветало и вытиралось быстрей, заметнее, чем обычно, из-за скромного костюма ревнители очищенной веры несколько раз обращались к нему, как к брату, сперва он мягко разочаровывал, затем перестал и уже с саркастической усмешкой внимал их бредням. В эти минуты он остро скучал по Брихину и слышал теологию дяди в своей голове так ясно, словно сидел с ним у камина в северном логове епископа… Утомясь бездельем и в память о Джоне, Патрик выискал возле церкви Сан-Джакомо-дель-Орио фехтовальную школу приезжего ломбардца — скьявона была чуть короче привычного приграничного меча, но в руку легла, как родная. За бои он тоже платил долгами и обещаниями, пока маэстро, приглядевшись к его манере и сам попробовав скрестить клинки, покорнейше не попросил его посещать школу даром: ибо прочие ученики ломбардца во все глаза наблюдали за тем, что они почитали шотландским стилем боя, и что было на деле сплавом мастерства старого Франца Хаальса и дисциплины железного Джона, закаленным в пекле десяти лет рейдерства. Si, si, signore! Bravo! — смеясь, отступал маэстро Бартоломео, до тех пор, пока не оказался приперт к стене, с лезвием клинка, прижатым плоско поперек горла, с ощущением даги, пропоровшей стеганку почти до тела… синие глаза, потемневшие в азарте, совсем близко от его, ставшего пепельным, лица были — глаза убийцы. Граф перевел дыхание, снял захват с оторопевшего маэстро, ни на кого не глядя, отбросил в сторону скьявону и вышел из зала. И больше недели не появлялся на боях — потому что инстинкт сыграл с ним дурную шутку, на миг он увидел себя в настоящей драке, едва не зарезав итальянца.