Книга Белокурый. Король холмов, страница 251 – Илона Якимова

Болтон кивнул.

— Джеймс назначил Хантли Лейтенантом всей границы, — продолжал граф. — Гордон — не дурак, и в Лиддесдейл глубоко не сунется, но все-таки передай моим — с его людьми пусть делают, что хотят, равно как и с Дугласами или Стюартами, но если хоть волос упадет с головы Джорджа Гордона или его близких, виновного лично разрежу на мелкие куски, когда вернусь.

Теперь решение озвучено, и нет смысла откладывать отъезд хоть на час.

Болтон кивнул вдругорядь и спросил, помедлив:

— Ну, и когда ты вернешься?

Патрик помолчал, а потом вспомнил обоих своих воспитателей:

— Это как Бог даст. Подождем подходящего случая.

— Любимая поговорочка Брихина! — хмыкнул Болтон.

— И помалкивай, дядя, — предупредил Босуэлл напоследок. — Меня здесь не было, и ты меня не видел.

Босуэлл с десятком кинсменов перешел границу в начале августа тысяча пятьсот сорокового года, углубившись в английский Вестморленд через земли Грэмов. Шестнадцатого числа того же месяца был обезглавлен Джеймс Гамильтон Финнарт — за государственную измену и злоумышление на жизнь государя, а имущество, земли и замки его отошли в казну. Но король не обрел покоя этим убийством, ибо осенью часто просыпался по ночам в холодном поту — кузен Финнарт теперь являлся ему во снах, отрубающий обе руки, угрожающий снять и голову.

Венеция, осень 1540 — осень 1542

Где оседают проклятые души, кому и в небе, и на земле нет покоя? Где находят приют все, кого исторгла родная земля — от самых северных берегов до земель сарацинских?

Венеция встретила Чародейского графа столбом удушающего дыма.

— Что это у них за народные гулянья, Хэмиш?

— Монаха-францисканца жгут, милорд, — доложил молодой МакГиллан, разузнав, — говорят, он обрюхатил пятнадцать сестер-кларетинок за год, и всех — когда исповедовал…

— Бойкий малый, — пробормотал граф. — Ну, хоть повеселился от души… не жаль умирать.

На пьяцетту его выбросило вовсе без сил, уж на что был вынослив. Здесь, ощутил, он готов свалиться и спать без просыпа, подобно евангелисту, и ни один ангел, за исключением ангелов в женском обличье, не сможет добудиться его по меньшей мере трое суток. В ноздри лез запах жженой человеческой плоти, на Часовой башне звонили полдень, купол громадного собора, похожего на хищного жука, сиял слепящим золотом, с галереи на Святом Марке рвались вперед, в небо, неистовые кони Константинополя, со строительных лесов на Лоджетте летела известка, тоненькая, ажурная колоннада несла ввысь кружевные стены Дворца дожей, и сводники цепляли за рукав, выхваляя десятилетних девственниц, а Молот бдительно перехватил руку воришки, прицелившегося на поясной кошель графа. Босуэлл стоял там, куда ни за что лишний раз не ступит урожденный венецианец — меж двух розового мрамора колонн: как истинный рейдер, он не боялся быть повешенным — и возле одной, той, с которой помавала хвостом химера, на сыром хворосте коптили монаха, а возле второй, с куцым рыльцем дракона и странным копьеносцем-святым на вершине, расставляли столики для игры в кости. Город был прекрасен и лжив, как дорогая продажная женщина, и первый раз за всю свою жизнь Белокурому не на что было утолить свою похоть — у первого лорда Приграничья графа Босуэлла не осталось ни кроны.

По исходу с родной земли он появился в Лондоне только затем, чтоб упасть в довольно жесткие к небогатым неудачникам объятия братьев Сеймуров, убедиться, что спесь старшего растет не по дням, а по часам, вместе с племянником-принцем, а амбиции младшего теперь направлены на то, чтоб воплотить библейскую историю о Каине, но наоборот — и покинул Англию. Король Генрих сейчас подумывал об исторической мирной встрече с Джеймсом Стюартом и запросто мог выдать тому Босуэлла в качестве приветственного дара. В последние полгода через посредство Брихина жалованье и штрафы Хранителя Марки Босуэлла предусмотрительно уходили в парижское отделение банкирского дома Гонди — туда-то направился и сам граф в изгнании. Но там, где он некогда царил в сердцах дам, Белокурого ожидало и некоторое количество недовольных мужей и отцов, которым был бы приятен шанс свести с шотландцем счеты теперь, когда он — вне королевской защиты, и даже напротив… Белокурый в Париже был очень осторожен и пробыл там очень недолго. Франциск, конечно, не отказал бы Джеймсу отправить его на родину, и родина эта была бы — тюрьма Эдинбургской скалы. Или сразу плаха… и потому Босуэлл из Парижа через Берн отправился туда, где во многолюдстве ничей след не читаем для преследователя, где принимают всех, где не выдают никого — в том случае, если ты не погрешил против Республики — и не всегда даже суду Святой инквизиции. Туда, где вблизи Падуи, Венето, Виченцы на изумрудном стекле Адриатики нежилась она, несравненная и отравленная, никакому описанию не поддающаяся. Город на сваях, прибежище морских птиц, пиратов, контрабандистов, купцов.