Книга Белокурый. Король холмов, страница 235 – Илона Якимова

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

— Не много ли берешь на себя? — медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

— Только то, — отвечал Патрик Хепберн, — что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

— Останьтесь, кузен Патрик, — молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, — сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

— Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, — улыбнулся Патрик Хепберн. — Я повинуюсь, мадам.

— Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! — заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в его взоре.

— Вместе с вами, не так ли, Ваше величество? — легко отвечал Босуэлл и поклонился.

Он ушел к себе в крайнем раздражении — вмешательство королевы удержало его в придворном плену еще на два месяца. Но особенно настораживало то, что напоследок прозвучало от короля — а он-то очень хорошо знал эту интонацию! — тем паче, да, королева в самом деле ему благоволила.

Шотландия, Стерлинг, весна 1539

Королева была француженка, этим сказано все. Он насмотрелся на галльских девчонок за время своего европейского воспитания, лучшие из них все таковы: красива неброской, изысканной красотой, волосы цвета гречишного меда, маленький чувственный рот, темно-серые глаза, чуть приподнятые к вискам, хорошенький носик. И так легка с общении с каждым, так весела без распущенности, тепла без фамильярности, что это порой создавало недоумение меж шотландских лордов. Сбитая с толку нецеремонностью, молодежь тут же составила поклоняющийся ей куртуазный кружок, куда Патрик Хепберн не входил. Он держался вблизи, всегда готовый к услугам госпоже, но одновременно на каком-то внутреннем отдалении. Босуэлл не был рыцарем, Босуэлл был рейдером, и женщина, которую он видел перед собой, не оставляла в нем ощущения бесплотной принцессы из легенды — она была рослой, сильной, статной, настоящая кобылица, в этом Гордон прав, которой не хватает умелого ездока. И сдержанность его интересовала Марию де Гиз ничуть не меньше, чем трогала сердце его красота. Королева, тщась занять себя воспитанием внебрачной дочери мужа, его Гардеробом, распоряжениями по устройству дома, молитвами о наследнике, на деле неуловимо подпадала под обаяние Белокурого графа, которому, как ядовито отметила леди Флеминг, видимо, сам колдун Сулис даровал темную власть над душами. И зачем только она упросила его остаться, когда хранитель Средней Марки сам желал уехать? Наступившая весна, ее первая весна в Шотландии, бередила кровь. А он молчал, говорили только глаза. От его взгляда королеву бросало в дрожь, в жар, и это было хуже всего, преступное молчаливое тяготение между ними, потому что внешне граф Босуэлл, кузен Патрик, Белокурый Люцифер, как называл его муж, держал себя безупречно. И порой Марии казалось, это только плод ее беспокойства, страхов в чужой земле, неуверенности, шаткости положения — что она хватается за вежливое выражение чувства, просто за знакомое лицо, хотя… в сущности, что знала она о нем в Париже, еще беззаботная и счастливая — о дерзко соблазнительном и впрямь соблазняющем прочих дам? Она обманулась, конечно, она обманулась. Босуэлл не может и не станет испытывать к ней чувств иных, кроме подобающих супруге сюзерена…