Книга Белокурый. Король холмов, страница 197 – Илона Якимова

— Ты не любишь меня, — вдруг сорвалось само собой с ее губ, и тут же она пожалела об откровенности. Это было проявлением слабости, а слабость Босуэлл презирал и в ближних своих, и во врагах.

Первый раз за разговор Патрик Хепберн, казалось, взглянул на нее с интересом:

— Ах, вот в чем дело… но ведь в нашем браке и с самого начала не было речи о любви. Ты обещала быть мне доброй женой, я обещал защищать и заботиться — так подобает супругу — и мы сдержали свои обеты, разве нет? А любовь в том смысле, который в это слово вкладывают женщины, мне вообще неизвестна… Да, я неверен тебе. И я предупреждал, что так будет. Но если ты думаешь, — прибавил он, помолчав, — что есть леди, к которой я отношусь с большей привязанностью, чем к тебе… то это неправда. Здесь, — он указал на грудь, отмеченную старым шрамом, — ты у меня одна.

Неправдой было то, что он говорил. Вернувшись в Шотландию, уже покинув Эдинбург, Босуэлл дней десять провел в Хейлсе, но большей частью в те дни его видали в Самуэльстоне, у Гамильтонов. Ничего странного, учитывая, что Большой Джон Клидсдейл был его капитаном на всех рейдах в Нортумберленд, но вот Джен Хоум Гамильтон одним своим существованием порой вызывала в Агнесс нестерпимую тоску и зависть. Жена Клидсдейла была единственной из женщин, кому писал ее муж. А она, графиня Босуэлл, была вынуждена выпрашивать новостей у золовки.

— Скажи, — спросила она, не глядя на мужа, — у тебя есть здесь… бастарды?

Лицо Босуэлла мгновенно переменилось, утрачивая последние тени тепла. Таким взглядом он смотрел на свидетелей и обвиняемых в своих судах шерифа в Бервикшире, на Днях перемирия в Долине:

— Зачем тебе это знать?

Затем, подумала Агнесс, что мне осточертело, дорогой мой, при виде каждого светловолосого малыша терзаться догадками, излился ли ты в его мать или нет. Затем, что мне осточертело ощущать себя наложницей, одной из многих, только вознесенной чуть выше. Если бы ты соблюдал епитимью за каждое нарушение одной только заповеди «не прелюбодействуй», Патрик Хепберн, тебе следовало бы уже до конца дней постричься в монахи, в твои-то двадцать пять лет. И ты предупреждал, да, конечно, как будто кому-нибудь теперь от этого легче. Но вслух медленно отвечала:

— О, не беспокойся… я — не твоя бабка. Соперниц не травлю.

— А что, ты веришь этим сплетням? — супруг скептически приподнял бровь. — Это серьезное обвинение…

— Верю? Я, Патрик, лучше тебя знаю леди Маргарет, вот и все… чьи грехи она, ты думаешь, отмаливает по шести-то часов кряду на коленях в Крайтонской церкви? И ты не ответил мне…

Он поморщился, сказал с досадой:

— Агнесс, ты порой бываешь утомительна, это никуда не годится! Нет, здесь — нет. Есть девчонка в Хейлсе и трое мальчишек в Долине. Все они носят фамилии матерей. Ни один из этих детей не опасен для Хэмиша, как наследник — тебе ведь это важно, не так ли?

— Не только…

— А что? — спросил Босуэлл, окончательно теряя терпение.

Он сел на кровати спиной к ней, собираясь встать, она не видела лица мужа, но по тому, как напряглись плечи, руки, шея, было понятно, что нрав одерживает победу над воспитанием. Странное дело, думала Агнесс, мне бы надо было благодарить Всевышнего, что он ни разу не повысил на меня голоса, но нет, сейчас раздражает все, даже его сдержанность. Пока его не было, весь этот год, как же мечтала она о его любви, о разделенной нежности, как в воображении своем говорила с ним — языком страсти и ласки… а к приезду мужа не летело к нему ничего, кроме упреков, один злей другого.