Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
Франция, сентябрь 1536 — апрель 1537 В Париж вступили с помпой. Шотландский король, как признавали французы после, облачен был в бархат несколько мрачного цвета, зато прорезей на нем, золотого шитья, бахромы, алой тафты, лазоревого шелка было не описать пером. Роскошь приличествовала — как-никак явились со сватовством. Однако Патрик, по своему обыкновению, быстро выбился из числа приличных людей, буквально на следующий день при прибытии переоблачась в горскую одежду. Джеймс журил, но серьезных внушений не делал, втайне довольный его сумасбродствами. Француженки обмирали от непристойно голых коленей красавца графа Босуэлла, французы могли сколько угодно морщиться, за глаза обзывая дикарем — поверх тартана, возле споррана, напоказ, с намеком покачивался миланской работы кинжал, и длинный меч подтверждал готовность к диалогу. Холодный взгляд Хепберна останавливал всякую кривую улыбку еще до того, как она успевала стать оскорбительной. — Ладно — я, — сказал ему позабавленный картиной Бурый волк, — тебе-то это зачем? — Причины сугубо практического свойства, Рой. Ведь мочиться и… — Да. Удобнее. Но что до второго — тут тебе не Шотландия, Дивный граф. С курицы на курицу скакать — ума много не надо, еще на жупел попадешь. А мне мои кишки дороги. Не советую. — Совет с подвохом, Рой, ты ж со своей приехал. Элен Гамильтон Кемпбелл, сестра Аррана и Финнарта, жена Аргайла, была одной из немногих дам в свите короля. Другой из немногих, к сожалению, была сучка Дженет Флеминг. — Так и ты бы приехал со своей! Тратиться на чужих баб, когда можно взять то же со своей и бесплатно? — Аргайл осклабился. — Да ну! Караулить собственную жену, когда можно любую чужую завалить на спину? И Босуэлл присвистнул. — Я отдыхаю, — объявил он Аргайлу. После тюдоровского двора Патрик французским удивлен не был, единственный, кто его заинтересовал — сам Франциск Первый, сорокадвухлетний рослый, видный брюнет, краснобай, женолюб и умник, тот самый, кому на роду было написано иметь мистическую связь с Генрихом Восьмым и умереть с ним в один день. Вот они, как следствие, и мерялись с Тюдором гульфиками, только в данном случае размер отождествлялся с количеством воинов, земель, золота, женщин, которое каждый мог представить, чтобы похвастаться, либо поглотить. Иллюстрацией тому, собственно, и стало «Поле золотой парчи». Но Франциск обладал одновременно и утонченностью большей, нежели была свойственна Генриху, и тем обаятельным цинизмом, которого вовсе не было у прямодушного в своих стремлениях английского короля. — Итак, — спросил, поблескивая ироничными темными глазами, Франциск Валуа у равнодушного жениха, — кому же вы окажете честь, мой юный брат Джеймс, вверяя свое сердце и свою корону в нежные руки красивой женщины? По душе ли вам по-прежнему Мари де Вандом или пришел черед иных предпочтений? И получил обескураживающий ответ: — Это большей частью зависит от размера приданого, дорогой кузен… Король Франции расхохотался до слез, зааплодировал: — Что ж, благодарю за честность, друг мой. Жаль все-таки, что вы упустили дочку Клода, герцога Гиза, он давал за нею недурные деньги… но, право слово, мы подберем вам кого-нибудь по вкусу! И по высокой цене. Дьепп, Гавр, Компьень, Сен-Жермен, Руан, Париж, Шательро, Амбуаз, Блуа, Орлеан, Фонтенбло… Приезд шотландцев взбудоражил весь двор, все благородные фамилии Франции, имевшие дочерей на выданье — все отцы, изощряясь в роскоши, стремились представить свежих невест ко двору, ибо совершенно ведь неизвестно, кому и когда улыбнется фортуна. Не один же король холост в этом посольстве… Никогда еще Патрик Хепберн не проводил время в таком вопиющем, умопомрачительном, роскошном безделье, как во времена королевского сватовства. Турниры он после рейдов принимал за детскую игру, охотился от безысходности, архитектурой не увлекался, от видов природы скучал, музыка навевала на него тоску, а поэты вызывали брезгливое презрение воина, и только для мэтра Рабле, прибывшего ко двору Франциска просить защиты для своих новорожденных книг, сделал исключение просвещенный граф Босуэлл. Но с одним Рабле не наговоришься на всю жизнь вперед… единственное, чем было можно здесь заняться, не рискуя сойти с ума от скуки — это женщины. Юные и постарше, красивые и остроумные, разбитные и стеснительные. Последних, впрочем, при дворе Франциска водилось совсем немного. Тем занятней было наблюдать, сравнивать, пробовать на вкус — и Белокурый в полной мере наслаждался той беззаботной праздностью, которой не успел, да и не мог, обрести возле своего короля в Эдинбурге. Он и сам был здесь так мил, так беззаботен… дамам и трудно, и дико было бы вообразить, что шотландский лорд-адмирал, со всеми этими его развевающимися ангельскими кудрями, обходительными манерами и взглядом манящим и дерзким — на деле вовсе не такая куколка и подарок, как-то кажется с первой встречи. |