Книга Белокурый. Король холмов, страница 170 – Илона Якимова

У этой благородной девушки, несмотря на все страхи новобрачной, все ж таки была здоровая натура, и общая кровь Хепбернов, подогретая вином и волнением, окрасила ее щеки румянцем. Она ощущала странное томление, рассматривая обнаженного красавца, с таким бесстыдством открывшего ей себя, единственного мужчину, которому она станет принадлежать сегодня и всегда, до самой смерти. Он был к ней добр, это правда, и не все ли равно, когда произойдет то, что должно произойти. Опустив глаза, Агнесс потянула за шнурок в горловине сорочки, ворот разошелся, скатываясь с круглых плеч, тонкая ткань заскользила по телу все ниже, ниже, пока и вовсе не упала на пол, под ноги, укрывая босые ступни на холодном полу. И молодая графиня огромным усилием воли подавила желание прикрыться хотя бы руками под жарким взглядом супруга.

Потому что он смотрел, как ласкал — горячо и настойчиво. И думал, любуясь ее красотой, что следует поклониться в ноги бабке за выбранный для него подарок — жена была хороша вся, без изъяна, и телом куда более, чем лицом. Невысокая, соразмерного сложения, широкобедрая и пышногрудая — настоящая радость мужчины. Медно-золотые волосы волной текли по обнаженной спине до ягодиц. Глаза графа темнели, становясь почти черными. Любая другая уже лежала бы под ним, раненная решительным вторжением — но Агнесс очевидно была девицей. Пожалуй, с ней надо быть терпеливым, тогда им обоим достанется много сладости — и не только сегодня, а на долгие годы вперед. Мужчине нужна жена любящая и страстная, ради этого стоит и потрудиться, избавив ее от страха и от стеснения. Жена — это надолго, если не навсегда.

— Теперь иди ко мне, — сказал он, протягивая руку. — Поцелуй меня, моя леди.

Это был их второй поцелуй, считая свадебный, данный графом невесте в часовне Хейлса, и первый — плоть к плоти, обнаженными, в объятиях друг друга. Агнесс забыла, как дышать, согреваясь, кожей впитывая легкие прикосновения мужа, принимая его — уста в уста, прильнув всем телом, хмелеющая не только от выпитого вина, но и от волнения, предвкушения, неизвестности, стремительного погружения в новый опыт, в другую жизнь. Ей хотелось бежать, умереть, принадлежать своему мужчине без остатка… а потом он сказал большее, чем все клятвы в любви, чем все обеты в церкви, ибо именно это было правдой здесь и сейчас, подлинным обещанием защиты и безопасности:

— Ничего не бойся. Доверься мне, милая…

А наутро Патрику еще предстояло выдержать битву за простыню из охотничьего домика. Родня настойчиво желала выставить этот предмет белья на всеобщее обозрение, Агнесс, по обыкновению, молчала, но Белокурый подозревал, что вся эта история ей малоприятна.

Когда леди Маргарет сломала зубы о его упрямство, к нему приступила мать.

— Что это за сумасбродство, я не понимаю! — возмутилась леди Максвелл. — От освященного брачного ложа, от свидетелей, забрать бедную девочку в какой-то притон… тебе и впрямь нужны были сомнения по поводу законности вашего брака, Патрик?

— Агнесс — моя жена, кому какое дело, как это было?

— Да любому, кто пожелает покуситься на земли Морэм! Хотя бы и ее кузену! И теперь еще эта простыня… не понимаю, что ты упорствуешь, — продолжала мать, — это настолько обычная вещь, что никто и не обращает внимания!