Книга Белокурый: Права наследства, страница 84 – Илона Якимова

— Заехал предупредить. Следует взять в расчет вот что… Ангус падет, как только станет известно о разводе с ним королевы Маргариты, тебе это понятно не хуже меня. Ты держишься за гнилое.

— Уже известно? — спросила вдова Ситон.

— Будет на днях, — солгал Брихин. — И какова тогда будет цена твоей крови Дугласов? Ибо молодой король ненавидит регента и его присных ненавистью тайной, но жгучей, он писал об этом своему дяде, английскому королю.

— Что до этого мне?

— При Джеймсе останутся только те, кого он ценит сейчас, Джоанна.

— Джеймс благосклонен к Джорджу.

— Но не так, как к Патрику… И тогда уже ты придешь за помощью ко мне… и что прикажешь ответить тебе тогда? Ты ведь понимаешь, при новом порядке дело об опекунстве может быть пересмотрено, Джорджу только семнадцать. В чьих руках окажутся тогда земли Ситонов, которые ты пятнадцать лет так стойко обороняла?

Джоанна Хепберн Ситон минутку поразмыслила.

Король благоволил ее сыну, но эти чувства не шли ни в какое сравнение с той любовью, которой он воспылал к молодому Босуэллу.

— Джордж — твой племянник, — указала она.

— Что, настало время вспомнить об этом? — вежливо уточнил Джон.

Их реплики напоминали обмен мечевыми ударами — не до крови, но чувствительно, когда бойцы пробуют силу противника.

— Либо он — только твой сын, либо еще и мой племянник, — заключил епископ. — Джордж — славный парень, мне не хотелось бы причинить ему зло, если придется делать выбор между его благосостоянием и безопасностью графа Босуэлла… но я это сделаю. Я уезжаю, Джоанна, на несколько дней. Мне нужно, чтоб Патрик Хепберн был принят в твоем доме эти дни — принят ближе, чем был до сих пор. Не во имя общего прошлого — его нет у нас — но во имя их совместного будущего.

— Белокурый и синеглазый. Дурное семя от чресл моего героического братца, — с иронией молвила вдова Ситон.

— Не говори так об Адаме, — предостерег Брихин.

— … и этой бедной маленькой девочки, забавы покойного короля. Кто он вообще? Он точно наш? Или мне следует считать его нашим только потому, что ты взял его под свою защиту?

Она сказала «наш», отметил про себя Джон, и это, пожалуй, главное. И сел напротив сестры. Между ними повисло молчание, потом вдова Ситон переменила позу, приняв решение, рука ее сжала францисканский крест.

— Хорошо, он будет принят, как ты того хочешь. Но не проси меня еще и присмотреть за ним!

— Боюсь, это тебе и не по силам, — вздохнул Брихин.

— Мне? Не по силам мне⁈ — взметнулась она.

Казалось, даже трен траурного платья пошел волнами от ярости.

— Или, по-твоему, я скверно справляюсь с воспитанием твоего племянника⁈

— Он — Ситон, этот — Хепберн, — отвечал Джон с раздражающим спокойствием, — разница, как между мертвым и живым.

— А что, у епископов новая манера теперь — ударять в больное любым словом?

— Прости. Я полагал, что за пятнадцать-то лет боль несколько притупилась.

— Несколько, но не совсем. Уинтон, Джон.

Брихин улыбнулся:

— Согласись, сестра, чудовищная несправедливость фортуны для нашего отца в том, что наиболее похожими на него уродились мы двое — я, священник его милостью, и ты, женщина шуткой Господа. Доспех воина был бы тебе к лицу. Ничего не спускать ни чужим, ни своим, так?

— Так, — согласилась вдова Ситон. — Иначе сожрут. Считать ли это согласием?