Книга Белокурый: Права наследства, страница 41 – Илона Якимова

Бинстон побагровел от злости и сощурился, пытаясь припомнить хоть один проступок Брихина против кодекса клириков, но сходу не придумал ничего, как выкрикнуть:

— Что тебе до шлюх? Ты ведь блудишь с женами почтенных горожан всюду, где ни появляешься!

К удивлению Патрика, дядя и не подумал отвергнуть обвинение.

— Право, кузен, такому Хепберну, как ты, странно упрекать в этом Хепберна. Я был бы плохим католиком, — отвечал он с еле заметной усмешкой, мелькнувшей на устах, — кабы отрицал Божье творение — женскую красу…

Студенты-теологи одобрительно завопили, молодой епископ был им явно больше по нраву, чем старый.

— А те двадцать молодцов, что стоят у тебя за спиной в полном вооружении — не твои ли бастарды, кузен? — продолжал молодой Джон. — Отличное поголовье скота породил ты во исполнение обета целомудрия, как я погляжу.

Последние слова епископа Брихина подхватил еще более восторженный вой и понес над площадью.

— Мои бастарды — по крайней мере, именно мои бастарды, — подтвердил с ухмылкой Морэй. — А вот чьего ублюдка подсаживаешь в приоры Сент-Эндрюса ты, Джон Хепберн? Смотрите, люди, разве это черные волосы Босуэлла? Разве это его лицо? С каким конюхом переспала его полукровка-мать, чтобы принести Адаму такого наследничка?

Это был сильный ход. Теперь отзовутся все из Бинстона, кто еще помнит Адама, и отзовутся не в пользу Патрика, как пить дать. Успев понять характер наследника, Джон мог догадаться, как тот отреагирует на подобный выпад.

И Брихин чуть тронул шпорами коня, чтоб, не испугав Раннего Снега, подъехать ближе к племяннику, протянул руку, чтобы взять Патрика за плечо, но опоздал — рука упала в пустоту. Белая волна закрыла молодому Босуэллу взор, и только огромным усилием он удержался на краю сознания, понимая, что там — безумие, там смерть, а Мэри МакГиллан больше не придет, она умерла, поэтому надобно самому… и словно со стороны Патрик услыхал свой голос. Ледяной, и в этом почти неотличимый от дядиного, но высокий и ясный.

— Не желаешь ли, чтоб я выпустил тебе кишки, кузен Бинстон? Не смей упоминать чистое имя моей матери, ты, жирная скотина!

Рука нашла рукоять меча, потянула из ножен. Ранний Снег не нуждался в шпорах, чутко понимая одно лишь движение колен. Кажется, сам Брихин был слегка удивлен происходящим.

— Глядите-ка, — криво улыбнулся Морэй, — щенок обучен разговаривать!

Но то была последняя из его шуток, потому что на епископа, неумолимо ускоряясь, надвигалась огромная белая глыба — боевой жеребец покойного приора наконец-то почувствовал себя снова в строю. Морэй, защищаясь, махнул своим — и навстречу графу ощетинилось с полдюжины пик.

— Назад! Пики долой, скоты! — заорал Брихин, в свою очередь обнажая клинок. — Бинстон, за это ты ответишь передо мной лично! Иду навстречу!

И за ним, отозвавшись на клич — «иду навстречу!» — тут же взялись за оружие Хепберны замка Сент-Эндрюс, и до братоубийственной резни дело не дошло только по случаю.

Ранний Снег, увидев нацеленные на него пики, яростно заржал и вскинулся на дыбы. Патрик ощутил себя так, словно земля под ним вдруг ожила, встряхнулась и встала вертикально — в одной руке у него был обнаженный клинок, другой мальчишка намертво вцепился в конскую гриву, всем телом приникнув к шее коня, пока тот наносил удары копытами по головам и рукам нападавших. Подобраться к Раннему Снегу теперь было немыслимо так, чтоб от злости он не скинул седока… С губ разъяренного жеребца летела пена, глаза его, налившись кровью, стали багровыми. Графа мотало из стороны в сторону, он задержал дыхание и молился только о том, чтоб сохранить равновесие любой ценой, он не думал, что будет, если Ранний Снег все-таки сбросит его, он закрыл глаза и слился с жеребцом в единое целое… Брихин, наступая, орал и бранился такими словами, каких вовек не услышишь от духовного лица, Морэй с копейщиками отходил шаг за шагом, опасаясь и разгневанного Джона, и копыт бешеного белого коня, площадь, полная студентов и горожан, вопила, каждый за своего… когда, наконец, спустя долгие, долгие минуты Ранний Снег с громом опустил передние ноги на мостовую, и воцарилась тишина, и вот…