Книга Младший сын, страница 221 – Илона Якимова

Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.

Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.

«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?

Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.

Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом — его бессмертные дети. Я вырос — не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.

За те годы я понял одно. Не люби — и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку — скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано — взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.

Джон Хепберн, крестный, приор Сент-Эндрюса, благослови Бог его противоречивую душу, на одиннадцать лет избавил меня от размышлений о племяннике. Джеймс Хепберн Уитсом дождался епископского престола в Морэе, но, к сожалению, вскоре в бозе преставился и был сменен на этом посту другим нашим кузеном, Бинстоном — тот еще подарочек прихожанам. Агнесс после казни Александра Хоума в третий раз вышла замуж, и снова за лорда-хранителя Марки, на сей раз Западной. Перебрала, так сказать, всех троих. И хотя я и не способен был признать, что третий ее муж лучше первого, но уж точно он был не хуже второго, несмотря на то, что детей у Агнесс больше не родилось — только девчонка в коротком браке с Алексом. Сама же Агнесс Стюарт сделалась для меня призраком, тенью первого и самого острого желания, воспоминанием, хранимым глубоко, как и погибший брат. Сколько женских тел сменил я в погоне за удовольствием, уже и не помнил. Причиной ли тому колдовство утопленной ведьмы или моя собственная осмотрительность, но те десять лет не принесли мне ни одного бастарда. Ни в Шотландии, ни в иных землях не было у меня никого, чтобы опекать и заботиться по долгу. И полгода оставалось до того, как, наконец, отправиться на север, в епархию, в Брихин.